В 80-е годы в русской литературе происходят значительные изменения и явная смена поколений. Умирают друг за другом писатели, определявшие литературное лицо эпохи: Некрасов (1878), Достоевский (1881), Тургенев (1883), Островский (1886), Салтыков-Щедрин (1889). Им на смену приходят Короленко, Гаршин, Чехов — все авторы рассказов и повестей, роман уходит в тень и становится жанровой монополией второстепенных писателей.
А роман был главенствующим жанром, поскольку в соответствии с его природой именно в нем шел поиск и обретение смысла жизни, что составляло внутреннюю цель русской литературы.
Еще Гегель назвал роман эпосом нового времени, а наибольшее право на такой «ранг» имели «Война и мир» и «Братья Карамазовы», что дает нам основание поставить их творцов рядом с Гомером, а сами эти творения — с «Илиадой».
Все, что составляет человеческую жизнь, представлено в эпосе исполненным красоты и поэзии, потому что все осмысленно и полно значения. Гегель находил у Гомера «весь круг человеческой жизни»1; в полном согласии с немецким мыслителем Достоевский был убежден, что в «Илиаде» Гомер дал всему древнему миру «организацию и духовной, и земной жизни»2.
1 Гегель Г.В.Ф. Эстетика: В 4 т. — М., 1971. — Т. 3. — С. 469.
2 Достоевский Ф.М. Указ. изд. — Т. 28. — Кн. 2. — С. 69.
Л. Толстой и Достоевский в поиске смысла жизни достигли максимального результата не только в русской, но и в мировой литературе нового времени, создав эпические произведения, выразившие всеобъемлющее мировоззрение, основанное на христианских ценностях. В них было утверждено как высшее благо, а значит, и цель — бессмертие души человека через его связь с Богом, что позволило писателям охватить человеческую жизнь предельно широко.
Толстой и Достоевский, каждый по-своему, решили проблему свободы; опираясь на учение Христа, но все же по-новому они понимали проблему добра и зла. Автор «Братьев Карамазовых» предсказал два возможных альтернативных пути развития мировой истории. В их эпосе нашли свое место жизнь — и личная, и семейная, и общественная, и национальная, и всечеловеческая, мировая; проблемы — исторические и экзистенциальные. В «Войне и мире» и в «Братьях Карамазовых» представлены все человеческие возрасты — от детей до стариков. Герои романов Толстого и Достоевского — Пьер, Андрей Болконский, Зосима, Алеша Карамазов — достигают наивысшей доступной человеку гармонии с Универсумом.
И как же дальше стала развиваться, в каком направлении стала двигаться русская литература?
Она в лице Чехова, самого талантливого и глубокого писателя эпохи, не приняла достижений Л. Толстого и Достоевского в качестве концепции, способной дать современному человеку «организацию и духовной, и земной жизни». Древние греки жили, руководствуясь воззрениями, воплощенными в гомеровских поэмах, а современники Л. Толстого и Достоевского, хотя и восхищались их творениями, все же не смогли найти в них норм и законов, определяющих их жизнь. И, кажется, философско-религиозные романы Толстого и Достоевского были последней попыткой в мировой литературе создать всеобъемлющий эпос, подобный гомеровскому, в котором вся человеческая жизнь предстала разумно и ясно.
Чехов, отказавшись признать всепроясняющие концепции великих предшественников, свое творчество основывает на том, что жизнь современному человеку непонятна, смысла ее он не знает, а жить без него не может и потому жаждет обрести его.
Герой рассказа Чехова «Страх» (1892) убежден: «Наша жизнь и загробный мир одинаково непонятны и страшны». Развивая свою мысль о непонятности жизни, он признается: «Есть болезнь — боязнь пространства, так вот и я болен боязнью жизни. Когда я лежу на траве и долго смотрю на козявку, которая родилась только вчера и ничего не понимает, то мне кажется, что ее жизнь состоит из сплошного ужаса, и в ней я вижу самого себя».
Итак, перед нами герой, суть которого в том, что он «ничего не понимает». Какое же место занимает такой герой в целостном творчестве Чехова среди всех остальных его героев? Может быть, он исключение? Может быть, он «ничего не понимает» в силу какого-то своего порока, или изъяна идейного течения, или сословия, к которому он принадлежит? Может быть, у писателя есть герой, который мог бы сообщить Силину (герой «Страха») истину, проясняющую ему жизнь?
На все три вопроса мы должны ответить «нет». Силин не исключение, его непонимание жизни не объясняется какими-то особыми причинами или условиями, нет у Чехова героя, который мог бы спасти героя «Страха».
Пытаясь определить особую, специфическую природу чеховских персонажей, отличающую их от персонажей всех других писателей, их называли «маленькими» людьми, обыкновенными, рядовыми, обывателями, мещанами. На наш взгляд, все эти определения недостаточны и не включают в себя всех героев Чехова.
Ученого с мировым именем («Скучная история»), революционера («Рассказ неизвестного человека»), известного писателя («Чайка»), знаменитого художника («Дом с мезонином») никак нельзя отнести к маленьким, обыкновенным, рядовым людям, и вместе с тем они одной и той же породы с тремя сестрами, с Лаевским («Дуэль»), Раневской, Гаевым («Вишневый сад»), Ионычем («Ионыч»).
Их суть, особенность, отличительная черта в том, что они не знают смысла жизни, им неизвестна та высшая ценность, обладание которой придает жизни человека смысл. Она (эта суть) носит всеобщий характер и присуща в мире Чехова всем без исключения сословиям, званиям, профессиям: крестьянам, дворянам, помещикам, чиновникам, ученым, инженерам, священникам («Архиерей»), молодым и старым, мужчинам и женщинам.
В повести «Скучная история», посвященной проблеме смысла жизни, Чехов создал образ героя особого, высшего статуса, каких у него больше не было, благодаря чему незнание смысла жизни предстало как общая черта современного человека, как всеобщий удел.
У Пушкина бессмысленной была жизнь светского щеголя, у Гоголя — жалких обывателей («Повесть о двух Иванах»), у Л. Толстого — чиновника («Смерть Ивана Ильича»), а у Чехова — врача, ученого с мировым именем.
Названные герои предшественников автора «Скучной истории» жили бесполезной жизнью, а Николай Степанович, очевидно, принес своей стране, всему человечеству громадную пользу. Удалась ученому и личная жизнь: он женился по любви, имел детей и получил признание. И все же в конце, перед смертью, он сознает, что у него не было главного — «общей идеи», которую он называет «Богом живого человека» и подводит итог: «А коли нет этого, то, значит, нет и ничего». Уж если жизнь такого человека оказалась бессмысленной, то кто же может в мире писателя претендовать на знание «общей идеи»?
Вот здесь исток всего современного искусства: модернизма, во всех его вариантах, абстракционизма, литературы абсурда, Кафки, герой которого превратился в насекомое, Ионеску, Джойса и т.д. Это явление исключительной важности и значения, оно указывает на границу, разделившую искусство на то, что было до него, и на то, что было после.
Чехов одним из первых увидел в современном мире нечто совершенно новое и рассказал в эпическом произведении о герое, который не знает, как жить, и не понимает жизни. Чтобы в полной мере оценить новизну природы чеховского героя, нужно помнить, что человек во все времена жил в понятном ему мире и знал смысл жизни (одно без другого не существует).
В мире были боги, по воле которых все совершалось. Христианин был убежден, что сам Творец Вселенной знает его, так сказать, лично и относится к нему как отец, без воли которого ни один волос не упадет с его головы.
В эпоху необыкновенного роста знаний человек впервые в истории вынужден жить в непостижимом мире, не зная, зачем он существует, что и становится глобальной проблемой эпохи. «Звездам, животным, растениям неведом закон их существования: человек же только тогда и существует согласно законам своего существования, когда он знает, что такое он сам и что вокруг него: он должен знать силы, которые его направляют и руководят им. Подобное знание и дает поэзия...»3.
3 Гегель Г.В.Ф. Эстетика: В 4 т. — М., 1971. — Т. 3. — С. 356.
Назначение поэзии и прежде всего, конечно, эпоса — открывать человеку, «что такое он сам» и какие силы «его направляют и руководят им». И вот впервые в истории человечества поэзия стала говорить, что она не знает, что «руководит и направляет» человека в жизни. Здесь заканчивается не только философско-религиозный период русского реализма, а целая эра, так как искусство отказалось или стало неспособно выполнять свое извечное назначение, общее для писателей от Гомера до Достоевского и Л. Толстого.
Незнание смысла жизни героями Чехова достигает принципиально нового уровня, неведомого его предшественникам, и заходит так далеко, что герой порой не может себя идентифицировать. Конечно, это крайние случаи, но они открывают и проясняют общую тенденцию в творчестве Чехова — его герой теряет сущность, о которой до сих пор шла речь в литературе.
Герой «Рассказа неизвестного человека» (1893), показанный с момента разочарования в своих убеждениях (один из вариантов общей для произведений писателя ситуации), вопрошает: «Кто же я теперь такой ? О чем мне думать и что делать ? Куда идти ? Для чего я живу?» Особенно знаменательно признание героя, что он не знает даже, о чем ему думать!
«Можно сколько угодно считать себя хозяином, женатым, богатым, камер-юнкером и в то же время не знать, что это значит». Это уже недоуменный итог размышлений героя из другого рассказа — «Жена» (1892). Суть героя Чехова в том, что он не знает, что он такое. Общее — идеи, нравы, мировоззрения, культура — не действенны в нем, его «я» отчуждено, находится вне общего.
То, что человек не знает смысла жизни, и означает его отчуждение от общего — социального, философского, религиозного. Дух — идеи, взгляды — это то, что принадлежит всем, что передается от человека к человеку, от поколения к поколению. Духовность и составляла сущность человека, которую изображала литература. Современный человек потерял ее, поскольку все, что ему предлагали философия, религия, традиция, предание, перестало его удовлетворять, утратило свою безусловную истинность. Вот такого нового человека и стал изображать Чехов. Поэтому самых характерных для писателя героев нельзя назвать «представителями», как мы привыкли, и совершенно справедливо, говорить: герой N — представитель высшего света или интеллигенции, или революционно настроенной молодежи и т.д. Герои Чехова, не все, разумеется, а наиболее самобытные, ставшие его открытием, никого и ничего не представляют. В них не воплощено ничего общего.
А кто же они, какова их суть? Мы сказали, чем они не являются, а чем являются? А. Скафтымов, лучший исследователь Чехова за всю историю осмысления его творчества, понял, что писатель «открыл какие-то новые стороны действительности»4, и назвал главный предмет его внимания и изображения «общим чувством жизни, внутренним тонусом, в каком живет человек изо дня в день»5. Пожалуй, это самое удачное из всех существующих определений чеховского героя, но все же оно требует некоторого уточнения.
4 Скафтымов А.П. К вопросу о принципах построения пьес А.П. Чехова // Скафтымов А.П. Нравственные искания русских писателей. М., 1972. — С. 407.
5 Там же. — С. 415.
Чехов далеко не всегда ведет речь о чувстве жизни в повседневности, у него немало произведений, герой которых прозревает в какой-то момент («Палата № 6», «Именины», «Скрипка Ротшильда» «Дуэль», и др.) и чувства, приводящие его к открытию того, что до сих пор было от него скрыто, далеко не повседневны. Но все же главное Скафтымовым было замечено верно: человек у Чехова — не сущность (характер, воплощающий общее), а бытие, как оно чувствуется и сознается героем, и только им. Разумеется, речь идет о художественной доминанте, большей частью герои писателя имеют определенный характер (комплекс свойств), но суть их все же в «общем чувстве жизни».
Чехов сказал свое новое слово в тысячелетней дискуссии о том, что есть человек. В его понимании природы человека отчетливо проявился тот поворот мировой философской мысли, который, по существу, определяет судьбу искусства, историю, человека начиная с ХХ века. В своих произведениях он пишет и раскрывает экзистенцию, то есть «переживание субъектом своего “бытия в мире”»6, человек у него — бытие-в-мире, для которого «дело идет о самом этом бытии»7. Позволяя себе некоторую вольность, можно сказать так: на смену человеку разумному пришел человек живущий.
Для уяснения происходящего кардинального изменения в области мысли и духа в целом сравним двух крупнейших мыслителей соответственно XIX и ХХ веков — Гегеля и Хайдеггера.
Гегель был величайшим метафизиком, «эссенциальным» мыслителем, занимающимся сущим, которое для него было разумным и поэтому постижимым: «все действительное разумно», и уж тем более человек.
По мысли Хайдеггера, «подлинная и единственная тема философии» — «бытие»8. До нового времени человек всегда жил в согласии с общими установлениями, в первую очередь, разумеется, религиозными: его сущность и бытие были неразличимы. Когда дух, общее в виде идей, мировоззрений, религий, перестал определять жизнь европейского человека и он лишился сущности, тогда и открылось бытие.
6 Философский энциклопедический словарь. — М., 1983. — С. 788.
7 Хайдеггер М. Основные проблемы феноменологии. — СПб., 2001. — С. 366.
8 Там же. — С. 5.
Чехов увидел бытие одним из первых и стал писать об экзистенции, то есть о том, как человек воспринимает, чувствует свое бытие, поскольку не мог, как его предшественники, писать о сущности человека, основной формой которой в русском реализме была идея, мировоззрение.
Самый талантливый и выдающийся русский писатель следующего за чеховским поколения И. Бунин продолжил дело, начатое Чеховым, тем самым подтвердив актуальность его открытий. В творчестве Бунина, несомненно, непостижимость жизни стала моментом, определяющим его поэтику и проблемно-тематический круг. Он написал роман, в котором попытался ответить на вопрос: «все- таки, что же такое моя жизнь в этом непонятном, вечном и огромном мире?» В традиционном, классическом романе герой всегда живет в понятном, разумном мире.
Чехов устами своего героя спрашивал: «А разве жизнь вам понятна?» Бунин уже утверждает: «Жизнь страшна, непонятна». «Разве можно сказать, что такое жизнь ? Жизнь человеческую написать нельзя»9.
С конца XIX века человечество начинает сознавать недостаток смысла в своем существовании, и с этого момента идет непрерывная линия в литературе, говорящая о непостижимости жизни, хаотичности, абсурдности действительности.
В статье, посвященной современной французской литературе, автор пишет об одном из популярных романов: «Слияние пустой формы и пустого содержания становится метафорой эрозии смысла жизни, охватывающей все сферы человеческого существования»10.
9 Кузнецова Г.Н. Из «Грасского дневника» // Литературное наследство. — М., 1973. — Т. 84. — Кн. 2. — С. — 216.
10 Шервашидзе В. Тенденции и перспективы развития французского романа // Вопросы литературы. — 2007, март—апрель. — С. 80.
Признание непостижимости жизни человека и, соответственно, окружающего его мира привело к радикальному изменению поэтики литературных произведений, появились новые жанры. В эпосе и драме происходит ослабление фундаментального структурообразующего элемента — сюжета. Возникают лирическая драма, пьесы настроения у Чехова. Он пишет рассказы и повести, в которых исчезают события. Появляется роман «потока сознания», в котором также роль событий снижается, если они вообще сохраняются. Событие — важнейшая категория осмысления человеком жизни и действительности как в реальном мире, так и в искусстве. Далеко не все происходящее, как уже говорилось выше, мы называем событием, а только то, что значительно, важно для нас, а таковым становится то, что приближает или удаляет нас от цели, то есть от того, что мы считаем благом, к чему стремимся.
У героев русского романа социального реализма высшим благом было счастье народа, достижимое путем исторического социального прогресса, у Достоевского и Толстого — бессмертие человека через его связь с бесконечным Богом. Высших целей у героев Чехова нет, а низшие — личное благополучие, богатство, слава — не признаются им, как и его предшественниками, подлинными и достойными стремления.
Нет высшего блага — нет цели, нет цели — нет и не может быть событий, точнее, они могут быть, но совершенно особые. Так, у Чехова есть рассказы, где событием становится открытие героем того, что жизнь его бессмысленна, то есть что в ней не может быть событий.
У Бунина мы видим явное усиление тех принципов, которые Чехов ввел в литературу. Если Чехов только отстаивал «право на жизнь» бессобытийного повествования, то Бунин уже склонен признавать его единственно подлинным. Прочитав вслух одну фразу из рассказа Мопассана, восхитившую его, Бунин замечает: «Для того, чтобы сказать эти и еще несколько слов о том, что ему было дорого — а мне упорно кажется, что ему хотелось говорить только об этом, — он должен был выдумывать и подносить читателю целую историю о какой-нибудь неверной жене»11.
Если Чехов, хоть и очень хотел, так и не написал роман, то Бунин уже в конце 20-х годов ХХ столетия создает бессюжетный роман «Жизнь Арсеньева», где нет ни завязки, ни развязки и ни одного образа, который встал бы в один ряд с героями русского романа: Онегиным, Печориным, Обломовым, Базаровым, Пьером, Раскольниковым. Автор «Жизни Арсеньева» убежденно и последовательно не принимает такие, казалось бы, обязательные эпические категории, как сюжет, событие, действие, характер. «А зачем выдумывать? Зачем героини и герои? Зачем роман, повесть с завязкой и развязкой?» — вопрошает Бунин в рассказе «Книга».
Сюжет, как система событий, был в эпосе и драме главным средством осмысления судьбы человека в мире, где действуют сверхличные, надиндивидуальные силы, под влиянием которых герой совершал поступки.
В русском романе силы эти представлены главным образом в форме идей. В мире непонятном, непостижимом нет идей в качестве движущих героем сил, что и становится причиной ослабления роли сюжета или даже отказа от него. Изображение человека не как характера (сущности), а как бытия (экзистенции) послужило основанием для наименования периода русской литературы, связанного с именем Чехова, «экзистенциальным».
В заключение раздела для того, чтобы общая суть социального и философско-религиозного периодов, с одной стороны, и экзистенциального, с другой, предстали наглядно, обратимся к примеру.
Гончаров в статье о своих романах, говоря о героине «Обыкновенной истории», делает крайне интересное для нас признание. «Тут я оставил Наденьку. Мне она была больше не нужна как тип, а до нее как до личности мне не было дела. <...> А меня спрашивали многие, что было с ней дальше? Почем я знаю? Я рисовал не Наденьку, а русскую девушку известного круга той эпохи. В известный момент»12
11 Бабореко А. И.А. Бунин. Материалы для биографии. — М., 1983. — С. 279.
12 Гончаров И.А. Указ. изд. — Т. 8. — С. 75.
Из слов русского романиста очевидно, что он «рисовал» героя — представителя общего, в данном случае, понимания того (идеи), как надо выходить замуж.
Идея — общее, она не принадлежит героине, ее можно передать, поделиться ею с другими. Не одна Наденька, а многие девушки ее круга, определенного исторического момента поступили так же, как она, под влиянием одной, общей для всех них идеи. Эта идея и составляла их сущность, то есть то, что движет человеком, что проявляется в его действиях, поступках, поведении и образует сюжет, некую закономерную систему развития событий.
Из цитаты также ясно, что общее, воплощенное в героине, не равно всему ее существу: идея перестала в ней действовать, и потому автор оставил свою героиню, а она продолжала жить. Здесь выявилась некоторая недостаточность социального и философско-религиозного реализма как искусства, занятого общим. Что же происходит в литературе начиная с творчества Чехова?
Чехов, кажется, первый вводит в литературу рассказ особого жанра, в котором говорится не о каком-то случае, событии, а о целой жизни человека. В нем раскрываются и обсуждаются не сверхличные, общие силы, от которых зависит судьба человека, не его характер (сущность), а его бытие, его жизнь, как она им самим воспринимается, чувствуется и оценивается. Идеи, нравы, мировоззрения — это общее, бытие — мое, я его передать другим не могу, в отличие от идеи. Вот героиня «Рассказа госпожи NN» (1887) думает о всей своей прожитой жизни — это было новаторством Чехова, которое сейчас порой не осознается: «Умер отец, я постарела; все, что нравилось, ласкало, давало надежду — шум дождя, раскаты грома, мысли о счастье, разговоры о любви — все это стало одним воспоминанием, и я вижу впереди ровную, пустынную даль: на равнине ни одной живой души, а там на горизонте темно, страшно...».
Конечно, в рассказе есть некое объяснение судьбы героини: помешавшая ее любви разница в социальном положении между нею и любившим ее человеком, но это скорее дань традиции, которую Чехов еще не преодолел; все же акцент сделан не на причине неудавшейся жизни, а на чувстве героини.
Бунин вслед за Чеховым также обращается не к сущности человека, а к его бытию. В рассказе «Холодная осень» (1946) он пишет о пожилой женщине, пережившей Мировую войну, унесшую жизнь ее жениха, революцию, эмиграцию. Думая о своей жизни, полной мытарств и злоключений, она приходит к некому итогу: «Но вспоминая все то, что я пережила с тех пор, всегда спрашиваю себя: да, а что же все-таки было в моей жизни? И отвечаю себе: только тот холодный осенний вечер. <...> И это все, что было в моей жизни, — остальное ненужный сон».
Что же произошло в тот памятный для героини вечер? Молодая девушка гуляла с женихом в саду. Они вспоминали стихи Фета, целовались. И на прощанье он сказал ей: «Ну что же, если убьют, я буду ждать тебя там. Ты поживи, порадуйся на свете, потом приходи ко мне».
В рассказе нет ни характеров, ни образов героев. Что за человек — героиня, не имеющая даже имени, какие у нее идеалы, какие ей свойственны черты? Видимо, это самые неуместные вопросы, с какими можно обратиться к рассказу Бунина. Зато мы знаем, какая была у нее жизнь, не для кого-то, а для нее самой, ее жизнь.
Но Бунин был не подражателем, а продолжателем Чехова, он двинулся дальше от того пункта, до которого дошел его предшественник.
Как мы уже неоднократно говорили, центральная фигура русского реализма социального и философско-религиозного периодов — герой идеи, мировоззрения; развиваясь, эта тенденция привела к появлению ищущих и обретающих смысл жизни героев высшего ранга — философов, мыслителей: Пьера, Андрея Болконского, Левина у Л. Толстого, Раскольникова, Ивана Карамазова, Зосимы — у Достоевского.
У Чехова идея часто выступает как источник иллюзий и заблуждений, но в то же время все его творчество проникнуто «тоской по общей идее».
Бунина совершенно не интересуют герои идеи и мировоззрения. Ищущих смысл жизни героев у него нет, от незнания смысла жизни никто в его мире не страдает, в отличие от Чехова, жизнь героев которого мучительна от бессмысленности.
Не приняв философско-религиозных концепций жизни Толстого и Достоевского, Чехов, однако, остался верен глубинной сути русской литературы, ее духу. Бунин, кажется, ушел еще дальше от русских классиков, потеряв всякий интерес к предмету, целиком поглощавшему их внимание, но при этом он, так же как и они, был нацелен на поиск смысла жизни, только искал его в иной области.