Иван Иванович Козлов (1779—1840) — поэт, переводчик; родовитый дворянин, сын статс-секретаря Екатерины II. Обладал редчайшей по силе памятью: знал наизусть Евангелие и множество произведений художественной литературы, отечественной и зарубежной. В 1818 г. был парализован и затем постепенно ослеп. С детства владел французским и итальянским языками; ослепнув, изучил также английский, немецкий и польский. Став калекой, в возрасте 42 лет написал первые стихи.
Автор стихотворений «К Светлане» (1821), «Киев» (1824), «Бей- рон» (1824), «На погребение английского генерала сира Джона Мура» (1825), «Венецианская ночь» (1825), «Вечерний звон» (1827), «К морю» (1828), «Разбитый корабль» (1832), «Гимн Орфея» (1839) и др., поэм «Чернец» (1824), «Княгиня Наталия Борисовна Долгорукая» (1828), «Безумная» (1830), переводов из Ариосто, Тассо, Байрона, Бернса, Ламартина, Мицкевича и др. Переложил стихами «Плач Ярославны» из «Слова о полку Игореве». Автор книги «Стихотворения» (1828).
Подобно своему другу В.А. Жуковскому, поэт-романтик Козлов отлично работал в жанре вольного русифицированного перевода. Даже ставшее символом его творчества знаменитое стихотворение «Вечерний звон» представляет собой такого рода переложение из Томаса Мура:
Вечерний звон, вечерний звон!
Как много дум наводит он
О юных днях в краю родном,
Яде я любил, где отчий дом,
И как я, с ним навек простясь,
Там слушал звон в последний раз! <и т. д.>
Мерные двустишия, которыми написано это краткое стихотворение (три строфы, первая из них приведена), формально представляют собой обычный четырехстопный ямб с парной мужской рифмовкой — лишний пример того, что художественно-смысловое воздействие ритмизованного текста непосредственно зависит от семантики самого этого текста. Здесь слово «звон» явно подразумевает бой церковного колокола, зовущего к вечерней службе. Сознание русского читателя, само собой, при этом представляет вечер именно где-то в России и именно православный храм1
1 Развернутый живописный образ такого рода содержит известная картина И. Левитана «Вечерний звон».
Проходящие через все стихотворение рифмы типа звон!он, родном/дом, сон/звон, он/звон явно рассчитаны на звуковую имитацию боя колокола. Но эта «инструментовка» лишь дополняет и нюансирует тот глобальный по смыслу образ, который не случайно стал даже названием стихотворения. «Вечерний звон», звук православного церковного колокола настолько емок, что, действительно, для чуткого сердца содержит в себе все — воспоминания о юности, родине, об ушедших из жизни близких и друзьях и многое иное:
И сколько нет теперь в живых
Тогда веселых, молодых!
Именно образ церковного звона позволил поэту дать столь сильное художественное воплощение разлитой в стихотворении ностальгии, окрашенной религиозным чувством.
Мотив, на который ныне поется «Вечерний звон», основан на музыке Алябьева в обработке Свешникова. Из других стихотворений Козлова, положенных на музыку, необходимо упомянуть «Венецианскую ночь» (музыка М.И. Глинки).
О тонкости работы И.И. Козлова со звуком и ритмом напоминает и другое известное стихотворение — «На погребение английского генерала сира Джона Мура»:
Не бил барабан перед смутным полком,
Когда мы вождя хоронили,
И труп не с ружейным прощальным огнем
Мы в недра земли опустили.
<...
Прости же, товарищ! Здесь нет ничего
На память могилы кровавой;
И мы оставляем тебя одного
С твоею бессмертною славой.
Это перевод стихотворения ирландского поэта Ч. Вольфа. Однако русский поэт столь естественно вписал его в образно-ассоциативные традиции родной литературы, что стихотворение стало одним из шедевров поэзии пушкинского времени. Тот факт, что впоследствии оно породило множество подражаний, свидетельствует о силе найденных И.И. Козловым художественных интонаций.
Среди поэм И.И. Козлова выделяется «киевская повесть» «Чернец», имевшая огромный литературный успех. Об этой поэме Козлова А.С. Пушкин писал брату Льву в мае 1825 г.: «Повесть его прелесть»1.
1 Именно под впечатлением прочтения поэмы «Чернец» Пушкин создал свое послание И.И. Козлову:
Певец, когда перед тобой
Во мгле сокрылся мир земной,
Мгновенно твой проснулся гений,
На все минувшее воззрел
И в хоре светлых привидений
Он песни дивные запел.
В ней, исповедуясь игумену, умирающий молодой монах рассказывает разворачивающуюся по все канонам романтизма историю своей трагической любви к девушке, которая также сильно любила его. Подлый соперник, некий польский хорунжий, пытался им мешать, но они тайно поженились. Однако когда у них появился сын, «Злодей несчастную убил: Я мать с младенцем схоронил».
Через семь лет все еще не помнящий себя от горя герой пришел на могилу жены и ребенка и затем случайно встретил злодея:
Но вдруг... я вижу пред собою,
При блеске трепетном луны,
Убийцу сына и жены.
Потерявший близких человек сделал именно то, что сделал бы на его месте почти всякий:
Он робко смотрит, он дивится,
Он саблю обнажить стремится;
Увы! со мною был кинжал...
И он в крови с коня упал.
Однако это свое воздаяние убийце жены и сына чернец по-христиански воспринимает как великое преступление и перед смертью искренне кается. Хотя в поэме, несомненно, можно усматривать присутствие одного из вариантов темы «преступления и наказания», все же это и поэма о великой любви. О ней говорил И.И. Козлов и в других своих произведениях (например, в поэме «Безумная»).
Творчество И.И. Козлова лишний раз напоминает об относительности литературоведческих подразделений романтизма на различные типы. Например, оно закономерно провоцирует ассоциации с его «байроническим» типом (именно Козлов был одним из первых переводчиков Байрона). Однако и в «Чернеце», в в поэзии Козлова в целом несомненно также присутствие стихии сентиментального романтизма. Причем, что важно, обе тенденции уживаются в одной поэтической личности весьма органично, что дает в произведениях как таковых весьма интересный художественный синтез.
В.А. Жуковский писал об И.И. Козлове, что «Божий Промысл, пославший ему тяжкое испытание, даровал ему в то же время и великую отраду» — «разнообразный и неизменчивый мир поэзии, озаренный верой, очищенный страданием». В «Обзоре русской литературы за 1823 год» Жуковский говорит, что «поэзия спасает его от отчаяния, она оживляет для него настоящее, а чувство религии, сильное в сердце его, хранит надежду на будущее и даже его украшает»1
1 Жуковский В.А. Эстетика и критика. М., 1985. С 313.
Все сказанное о роли несокрушимой веры И.И. Козлова в его судьбе вполне подтверждается характером его поэзии. В ней нельзя не отметить отличающиеся предельной искренностью молитвенные мотивы. Вот одно из последних произведений поэта:
Прости мне, Боже, прегрешенья
И дух мой томный обнови,
Дай мне терпеть мои мученья
В надежде, вере и любви.
Не страшны мне мои страданья:
Они залог любви святой;
Но дай, чтоб пламенной душой
Я мог лить слёзы покаянья.
Взгляни на сердца нищету,
Дай Магдалины жар священный,
Дай Иоанна чистоту;
Дай мне донесть венец мой тленный
Под игом тяжкого креста
К ногам Спасителя Христа.
(«Молитва», 1839)
В небольшом по объему творчестве И.И. Козлова поэтические молитвы составляют самостоятельный пласт творчества. Поскольку как художественное явление они находятся на уровне лучших его произведений, этот (пока наименее исследованный) пласт требует пристального и бережного внимания современных литературоведов.