Князь Петр Андреевич Вяземский (1792—1878) — поэт, литературный критик; происходя из старинного рода, рано одного за другим потерял родителей, оставшись богатым наследником; с 1807 г. воспитателем Вяземского стал Карамзин. В «Арзамасе» именовался Асмодеем и был настолько карамзинистом, что с годами стал олицетворять едва ли не любую критику Карамзина с антигосударственной деятельностью (доклад 1836 г. министру народного просвещения С.С. Уварову).
Основные вехи жизни: участие в Отечественной войне 1812 г. (при Бородино находился в составе Мамоновского полка), служба в Варшаве (1819—1821), затем государственная служба во все более высоких рангах (товарищ министра народного просвещения, глава Цензурного комитета, сенатор, член Государственного совета). Особого времени для литературы эти занятия, казалось бы, не оставляли, однако Вяземский — плодовитый поэт.
Стихи долго публиковал в периодике и альманахах; несколько небольших стихотворных сборников выпустил в 1850-е годы. Многое подытоживает сборник «В дороге и дома» (1862). Автор критико-биографических книг «Фон-Визин» (1848) и «Юрий Александрович Нелединский-Мелецкий» (1848). Писал также о Н.М. Карамзине, И.И. Дмитриеве, А.С. Пушкине, Н.В. Гоголе, Н.М. Языкове, Е.А. Боратынском, П.А. Плетневе и др. Оставил интереснейшие «Записные книжки», частично опубликованные. Публиковался и его сохранившийся в родовом поместье «Остафьевский архив».
Недостатки некоторых стихов Вяземского суть как бы продолжение достоинств карамзинизма в литературе. Присущее им обилие рассуждений и повествовательных элементов структуры в ряде случаев рождает неоправданные длинноты. Как пример можно привести «вольнолюбивое» стихотворение «Негодование» (1820), где долго, а притом довольно абстрактно и монотонно обсуждается тема деспотизма.
Определенные слабости своей поэзии ощущал сам П.А. Вяземский, обладавший высокоразвитой способностью к самокритике. Он даже сетовал: «Где-то сказал я:
Язык богов, язык святого вдохновенья,
В стихах моих язык сухого поученья»1.
1 Вяземский П.А. Соч.: В 2 т. Т. 2. М., 1982. С. 264.
Процитированы строки из послания «К Огаревой» (1816). Более широкий контекст:
Ты требуешь стихов моих,
Но что достойного себя увидишь в них?
Язык богов, язык святого вдохновенья —
В стихах моих язык сухого поученья.
В связи с этим красноречивым признанием невольно вспоминается эпиграмма Вяземского на Боброва («Нет спору, что Бибрис богов языком пел...»). Бобров, как утверждает он там, непонятен «смертным» (но все же поет на «языке богов»!). А вот у самого Вяземского иная проблема: «язык богов» (то есть язык истинной поэзии) у него порою превращается в «язык сухого поученья», то есть поэтически обесценивается. Разумеется, такой вывод невозможно распространить на все творчество П.А. Вяземского. Однако тенденция есть, и он сам честно признал ее наличие. Впрочем, такая тенденция — общая карамзинистам (по причинам, рассматривавшимся выше в связи с их полемикой против державинской школы).
Лучшим и весьма эффективным средством против излишней дидактичности Вяземскому с блеском служила его искрометная ирония. Это была не обычная ирония романтика. П.А. Вяземский отличался весьма язвительным складом ума и большим природным остроумием. Эти качества плодотворно преломились в его поэзии. В подтверждение можно вспомнить произведения самого разного времени: «Отъезд Вздыхалова» (1811), «Первый отдых Вздыхалова» (1811), «Да, как бы не так» (1822), «Семь пятниц на неделе» (1826), «Русский бог» (1827), «Станция» (1828), «Старое поколение» (1841 ), «Проезд через Францию в 1851 году» (1851 ), «Матросская песня» (1855) и др. Ирония Вяземского способна достигать большой сатирической силы:
Патриотический предатель,
Расстрига, самозванец сей —
Уже не воин, а писатель,
Уж русский, к сраму наших дней.
(«Булгарин — вот поляк примерный...»)
Привычно меняя личины, «поляк примерный» и «патриотический предатель» Булгарин в итоге самозванно именует себя «русским» — что, по Вяземскому, лишь срамит наш народ. Будучи российским офицером, Булгарин в 1812 г. воевал на стороне Наполеона — на что намекается словами «предатель», «расстрига» и «воин». Выразительный и неотразимо точный портрет создан уже в четырех приведенных строчках.
В другом известном стихотворении «Русский бог» иронически обыгрывается соответствующая идиома. Поскольку «русский бог» — это не какое-либо православное религиозное понятие, а лишь бытовое выражение мирян, Вяземский не стесняется в применениях его к самым неожиданным явлениям тогдашней русской жизни:
К глупым полон благодати,
К умным беспощадно строг,
Бог всего, что есть некстати,
Вот он, вот он, русский бог.
Бог бродяжных иноземцев,
К нам зашедших за порог,
Бог в особенности немцев,
Вот он, вот он, русский бог.
Перечислив ряд нелепых и отрицательных сторон жизни русского общества и связав их именно с осмеиваемым понятием, Вяземский в итоге так его использует, что смысл выражения даже меняется на прямо противоположный («русский бог» — это «Бог бродяжных иноземцев... Бог в особенности немцев»).
В стихотворном фельетоне «Проезд через Францию в 1851 году» поэт поднимает тему, в 1920-е годы еще раз блестящим образом воплощенную в «Стихах о советском паспорте» В.В. Маяковского. Сопоставление обоих текстов не входит в наши задачи, однако нельзя не констатировать, что знакомство Маяковского со стихотворением Вяземского достаточно очевидно.
Вначале Вяземский сообщает, что «от родного рубежа» он «достиг местечка Парижа» (вместо географически нейтрального слова «место» употреблено, как видим, уничижительное «местечко», в XIX в. влекшее вдобавок ассоциации со специфической обстановкой малороссийских и западнорусских «местечек»).
Как и позже в стихах Маяковского, в определенный момент появляется проверяющий у путешественников паспорта жандарм. Русский вызывает особую реакцию:
Я цель всеобщего вопроса:
Что за урод тут, что за черт?
Жандарм пришел, глядит он косо
И строго требует паспорт.
Он весь встревожен: не везу ли
В карете пушки я тайком?
Не адский ли снаряд? и пули
В нем не набиты ли битком?
Вяземский подмечает, что жандарм даже глядит на него «пугливыми глазами». Далее следуют комический перечень жалоб путешественника на разные дорожные неурядицы и конечный вывод:
Измучился Улисс несчастный;
Да и теперь, как вспомню я
О вашей «Франции прекрасной»,
Коробит и тошнит меня.
Для адекватного понимания разобранного стихотворения следует напомнить, что отношения России с Францией в начале 1850-х годов по ряду причин все более ухудшались. В середине 1850-х это нараставшее напряжение разрешилось Крымской войной. В «Матросской песне» Вяземского речь как раз идет о неудавшихся попытках французских союзников, англичан, высадить в период этой войны десант у Петербурга:
Англичане, вы,
Сгоряча, Невы
Поклялись испить,
Нас взялись избить.
Море ждет напасть,
Сжечь грозит синица,
А на Русь напасть
Лондонская птица.
Второе из цитированных четверостиший в 1964 г. отдельно от всего стихотворения приводилось Ю.М. Лотманом в его книге «Лекции по структуральной поэтике» как пример употребления омонимической рифмы (напасть/напасть). Добавим, что в «Матросской песне» Вяземский блеснул мастерством рифмовки: в цитированном фрагменте есть также составная рифма (англичане, вы/Невы) и рифма паронимического характера (испить/избить). Далее в стихотворении можно отметить созвучия матросам)мат россам, зажгут/за жгут, о рать/орать, вам пир/вампир, хмель/эх, мель! и т. п. От подобных рифм явно «не отказался бы» и вождь русского футуризма вышеупомянутый В. Маяковский.
В какой-то мере можно сблизить с ироническими стихами Вяземского произведения И.П. Мятлева, который тоже был русским аристократом (как и Вяземский имел придворный чин камергера) и тоже иногда достигал народности выражения своих художественных порывов (хотя, разумеется, по уровню дарования Мятлеву весьма далеко до Вяземского).
Иван Петрович Мятлев (1796—1844) — поэт, автор лирических и шуточных стихов, юмористической поэмы «Сенсации и замечания г-жи Курдюковой за границей, дан л"Этранже». Стихотворение «Фонарики-сударики» фольклоризовалось, став народной песней. Стихотворение «Розы» («Как хороши, как свежи были розы.,.») получило большую литературную известность.
Душа П.А. Вяземского чутко отзывалась на самые разные аспекты жизни родной страны. Этот талантливый человек воплотил в своей поэзии прежде всего многогранное чувство любви к России. В стихотворении «Памяти живописца Орловского» он красноречиво писал:
Русь былую, удалую
Ты потомству передашь:
Ты схватил ее живую
Под народный карандаш.
Народное, причем простонародное начало в Руси было любимо и понимаемо этим князем-аристократом. Оттого ему так нравился художник Орловский (предшественник передвижников). Оттого одно из его стихотворений вскоре после написания было принято народной средой и фольклоризовалось в качестве песни. Речь идет о стихотворении «Еще тройка» (в этом названии намекается на стихотворение «Тройка» поэта Федора Глинки):
Тройка мчится, тройка скачет,
Вьется пыль из-под копыт,
Колокольчик звонко плачет,
И хохочет, и визжит. <и т. д.>
Как обычно происходит в процессе фольклоризации, авторский текст Вяземского для песни частично переделан народной аудиторией, добавившей и припев: «Еду, еду, еду к ней, Еду к любушке своей».
Среди других стихов П.А. Вяземского следует отметить цикл посланий к Д.В. Давыдову — например, два послания «К партизану-поэту» («Анакреон под дуломаном...» и «Давыдов, баловень счастливый...»). Как правило, это стихи, стилистически оформленные в духе давыдовской «гусарской» лирики и «портретирующие» тот образ, который Денис Давыдов создавал в своих стихах, например:
Анакреон под доломаном,
Поэт, рубака, весельчак!
Ты с лирой, саблей иль стаканом
Равно не попадешь впросак.
Вслед за Пушкиным Вяземский охотно воспевал русскую зиму — «Первый снег (в 1817 году)», «Царскосельский сад зимою» и др. Однако пейзажные стихотворения (которые он, несомненно, любил писать) отличаются некоторой созерцательностью, затянутостью изложения и при всей образной яркости дидактической суховатостью. Ранние «словесные пейзажи» при большей сжатости внешней формы иногда обнаруживают излишнюю «привязку» к шаблонам романтической поэзии — как, например, в этом стихотворении 1815г.:
Разлитое струями злато
Волнуется на теме гор;
Садов богини верный двор,
Зефиров лёгких рой крылатый
Летит на сотканый ковёр
Рукою Флоры тароватой!
(«Весеннее утро»)
Проживший на редкость долгую жизнь, П.А. Вяземский в старости во многом резко разошелся с мировоззрением новых литературных поколений и, обретя репутацию «ретрограда», небезосновательно противопоставлял представителям этих поколений ряд могучих имен эпохи, к которой сам по праву принадлежал:
Дельвиг, Пушкин, Боратынский,
Русской музы близнецы,
С бородою бородинской
Завербованный в певцы,
Ты, наездник, ты, гуляка,
А подчас и Жомини,
Сочетавший песнь бивака
С песнью нежною Парни!
(«Поминки», 1864)
Здесь бросается в глаза прежде всего высокая оценка написавшего относительно немного и мало жившего пушкинского однокашника по Лицею А.А. Дельвига: он поставлен в краткий ряд из трех имен «русской музы близнецов» вместе с великим Пушкиным и таким крупным поэтом, как Е.А. Боратынский. Перифрастически подан далее образ Дениса Давыдова. «Борода бородинская» намекает на партизанскую деятельность поэта-гусара в 1812 г., отряд которого был наряжен в крестьянскую одежду и носил мужицкие бороды. «Жомини» — намек на сочинения Давыдова по военной истории и теории.
В качестве пятого друга-поэта называется затем Н.М. Языков:
Ты, Языков простодушный,
Наш заволжский соловей,
Безыскусственно послушный
Тайной прихоти своей!
Ваши дружеские тени
Часто вьются надо мной,
Ваших звучных песнопений
Слышен мне напев родной.
Как критик и исследователь русской литературы П.А. Вяземский оставил немало наблюдений, по сей день непреходящих и поражающих своей зоркостью. Уже упоминались его книги о Фонвизине и Нелединском-Мелецком. Живя в эпоху, быстро утрачивавшую ощущение художественной ценности русской литературы XVIII в., он неоднократно высказывал независимые и трезвые суждения о высоком значении поэзии М.В. Ломоносова, В.П. Петрова и Г.Р. Державина. Например, Вяземский писал:
«Ломоносов, Петров, Державин были бардами народа, почти всегда стоявшего под ружьем... Сию поэзию, так сказать, официальную, должно приписывать не столько характеру их, сколько характеру эпох, в которые они жили»1.
Расхожие мнения быстро формировали о поэзии Петрова, которого в XIX в. практически не переиздавали, абстрактно-отрицательное представление. Вяземский же писал поэту И.И. Дмитриеву: «У нас его (Петрова-лирика. — Ю.М.) совсем не знают. Я его теперь перечитывал и объедался его сочными выражениями и особенно жирными рифмами. Много в стихотворениях его темного: надобно и к ним ключ как к державинским...»2
1 Вяземский П.А. Эстетика и литературная критика. М., 1984. С. 191.
2 См.: Русский архив. 1868. С. 650.
На смерть Державина П.А. Вяземский откликнулся яркой и весьма содержательной статьей, где, в частности, говорил:
«Первыми его учителями в стихотворстве были, кажется, Ломоносов и Петров. У первого он научился звучности языка пиитического и живописи поэзии; у другого похитил он тайну заключать живую или глубокую мысль в живом и резком стихе — тайну, совершенно неизвестную Ломоносову».
Помимо выражения преклонения перед талантом Державина здесь даны краткие, но по сей день литературоведчески интересные характеристики особенностей поэзии Ломоносова и Петрова. Сравнение Державина с Ломоносовым Вяземский тут же продолжил в статье, отметив:
«Державин смотрел на природу быстрым и светозарным взором поэта-живописца; Ломоносов медленным взглядом наблюдателя. Пиитическая природа Державина есть природа живая, тот же в ней пламень, те же краски, то же движение. В Ломоносове видны следы труда и тщательная отделка холодного искусства».
Дар незаурядного исследователя литературы был дан П.А. Вяземскому вместе с даром яркого поэта.