Федор Николаевич Глинка (1786—1880) — поэт, публицист, военный историк; из дворян Смоленской губернии; вслед за старшим братом Сергеем закончил кадетский корпус, участвовал в войнах с Наполеоном. Автор «Писем русского офицера» (1815 —1816). По подозрению в причастности к восстанию декабристов был выслан (служебным переводом) в Петрозаводск. Служил там советником губернского правления и написал поэму «Карелия, или Заточение Марфы Ивановны Романовой» (1830). Автор стихотворений «Партизан Давыдов» (1812), «Смерть Фигнера» (после 1812), «К Пушкину» (1819), «Тройка» (1824), «Песнь узника» (1826), «Москва» (1840), «Тайны души» (1841 ) и др.
Ф.Н. Глинка оставил имеющие большое значение образцы духовной поэзи: книги «Опыты священной поэзии» (1826), «Духовные стихотворения» (1869), повествование «Иов, свободное подражание священной книге Иова» (после 1826), поэма «Таинственная Капля. Народное предание» (1861) и др.
Сергей Николаевич Глинка (1776—1847) — поэт, прозаик, драматург, основатель журнала патриотического направления «Русский вестник». Автор повестей в стихах «Пожарский и Минин, или Пожертвования россиян» (1807), «Царица Наталья Кирилловна» (1809), пьес «Наталья, боярская дочь» (1806), «Михаил князь Черниговский» (1808), «Боян» (1808), «Осада Полтавы» (1810) и др. Книги «Записки о 1812 годе» (1836), «Записки о Москве» (1837) и др.
Федор Глинка создал несколько стихотворений, слова которых подхватил народ, сделав его стихи своими песнями. По сей день именно в качестве «народной песни» широко известна «Тройка» Ф.Н. Глинки. В истории русской литературы это сразу обретшее большую популярность произведение оказалось своего рода «эталоном», с оглядкой на который позже создавались «Тройки» других поэтов (например, «Еще тройка» П.А. Вяземского).
Вот мчится тройка удалая
Вдоль по дороге столбовой,
И колокольчик, дар Валдая,
Гудит уныло под дугой.
Ямщик лихой — он встал с полночи,
Ему взгрустнулося в тиши —
И он запел про ясны очи,
Про очи девицы-души... <и т. д.>
Глинка буквально «навязал» последующим авторам как непременные атрибуты упоминание колокольчика, лихость скачки, образ «удалого» ямщика, а также того или иного рода любовный поворот в сюжете.
У самого Глинки ямщик далее запевает и рассказывает в песне, как «люди злые» «разрознили сердца» некоего молодца и «девицы- души». Получается «песня в песне». При этом не совсем понятно, связана ли вставная песня непосредственно с судьбой самого поющего (хотя и заканчивается она строкой «от первого лица»: «Теперь я бедный сиротина!..»).
У позднейших авторов аналогичный момент выглядит по-разному, как по-разному трактуется и любовная линия. Например, в «Ямщике» Л.Н. Трефолева герой не поет, а рассказывает собеседникам о трагической гибели «под снегом» своей любимой (стихотворение Трефолева и было оформлено автором как повествование в стихах, баллада, а песней его сделал народ). Однако именно «Тройка» Глинки стоит у истоков всей жанрово-сюжетной традиции.
Долгое время была широко распространена в народной среде и песня на стихи Ф.Н. Глинки «Песнь узника» (1826):
Не слышно шуму городского,
В заневских башнях тишина!
И на штыке у часового
Горит полночная луна! <и т. д.>
(Поющийся текст бытовал в ряде заметно отличающихся друг от друга вариантов.)
Это стихотворение на весьма типичный для романтиков сюжет, в ряде черт перекликающийся с написанным на четыре года ранее «Узником» А.С. Пушкина и написанным гораздо позднее «Пленным рыцарем» М.Ю. Лермонтова. Однако если у Пушкина тема решена весьма кратко и без привязки к каким-либо конкретным реалиям, то у Глинки юноша-узник прямо взывает к русскому царю:
«О русской царь! в твоей короне
Есть без цены драгой алмаз.
Он значит — милость! Будь на троне
И, наш отец, помилуй нас!
А мы с молитвой крепкой к Богу
Падем все ниц к твоим стопам;
Велишь — и мы пробьем дорогу
Твоим победным знаменам».
Бросается в глаза, что узник просит не за себя одного («Падем все ниц к твоим стопам»). Как это, так и время написания, совпадающее со временем следствия над декабристами, позволяет и конкретизировать смысл стихотворения, и уловить его автобиографический подтекст1.
1 Ф.Н. Глинка был допрошен лично царем Николаем I, который отпустил его со словами «ты чист». Однако впоследствии он был все же арестован в связи с тем, что о его причастности к декабристам упорно свидетельствовал Григорий Перетц, сын банкира-миллионера (Перетц настолько упорствовал в своих показаниях, что даже в пылу ажиотажа предлагал... подвергнуться пытке — с условием, чтобы рядом пытали Глинку!). См. об этом подробно: Базанов ВТ. Вольное общество любителей российской словесности. Петрозаводск, 1949.
В результате Глинка попал под некое сильное подозрение, хотя объективными доказательствами против него следствие не располагало. Это подозрение и послужило причиной его служебного перевода в Петрозаводск.
В духовной поэзии Ф.Н. Глинка имел своими предшественниками А.Д. Кантемира, А.П. Сумарокова, М.В. Ломоносова, Г.Р Державина и других крупных авторов. Его стихи уверенно легли в русло созданной ими традиции. «Опыты священной поэзии» содержат стихотворные переложения Псалтири, создававшиеся ранее теми же Кантемиром и Сумароковым. Однако Глинка не просто повторял на свой лад сделанное ранее другими. Он внес сюда как свои особые интонации и темы, так и свое личное искреннее религиозное чувство. Его «Иов» основан на той же книге Библии, что «Ода, избранная из Иова» Ломоносова. Однако ода Ломоносова есть стихотворное переложение лишь фрагментов книги (Иов 38 и 39). Глинка избрал несравненно более сложную задачу — переложить стихами всю книгу Иова. Вот пример его текста:
Как раб, боящийся лозы,
Влача свой плуг под ярким зноем,
Всё рвется, чтоб укрыться в тень,
Всё смотрит — скоро ль долгий день
Завечереет, скоро ль отдых?
Так дни и месяцы текут
Моей многострадальной жизни!..
В Библии этому соответствует следующее место:
«Как раб жаждет тени, и как наемник ждет окончания работы своей, так я получил в удел месяцы суетные, и ночи горестные отчислены мне. Когда ложусь, то говорю: «когда-то встану?», а вечер длится, и я ворочаюсь досыта до самого рассвета» (Иов 7).
Как видим, у Ф.Н. Глинки, действительно, читателю представлено «свободное подражание», что и обозначил сам автор в полном названии произведения. Здесь нет стремления буквально воспроизвести словесную основу библейского текста: передается сердечное чувство, снедающее Иова, — как понимает его Глинка. С желанием достичь наибольшей непосредственности в этой передаче чувства связана, по всей видимости, и внешняя безыскусность текста (например, «Иов» 'Ф.Н. Глинки, в отличие от ломоносовского, написан в основном белым стихом с вкраплениями рифмованных строчек, как и в приведенном примере). По поводу «Иова» один из критиков писал в 1859 г. в «Московском вестнике»: «Белые стихи г. Глинки не растягивают и не ослабляют мысли, что так легко случается при отсутствии определяемых рифмою границ; они читаются легко и притом не теряя своей силы»1.
1 Цит. по книге: Зверев В.П. Федор Глинка — русский духовный писатель. М., 2002. С. 412.
«Таинственная Капля» — поэма Глинки, основанная на новозаветном апокрифе о животворящей капле млека Богородицы, спасшей жизнь умирающему ребенку жены разбойника. Впоследствии, согласно апокрифу, этот выросший младенец сам стал разбойником и был распят справа от Христа («разбойник благоразумный»).
Поэт-офицер Глинка начал в годы юности с «военно-бивуачных» мотивов, отчасти близких поэзии Д.В. Давыдова (про которого в стихотворении «Партизан Давыдов» писал, что он «Умом, пером остер он, как француз, Но саблею французам страшен»). Однако затем в его творчестве быстро проявились «народность выражения», имевшая следствием создание прекрасных народных песен, и особая высокая духовность, позволившая Ф.Н. Глинке написать «Иова», «Карелию», «Таинственную Каплю» и другие произведения, имеющие не только чисто художественное, но и религиозно-нравственное значение.
«Письма русского офицера» и другие образцы документально-художественной прозы Ф.Н. Глинки позволяют ощутить, что его яркий талант простирался шире пределов поэзии. Вот, например, письмо, в котором рисуются картины сражения за Смоленск в 1812 г.:
«Я видел ужаснейшую картину — я был свидетелем гибели Смоленска. Погубление Лиссабона не могло быть ужаснее. 4 числа неприятель устремился к Смоленску и встречен, под стенами его, горстью неустрашимых Россиян».
«Погубление Лиссабона» (намек на разрушившее этот город страшное землетрясение) сравнивается с тем, что творили с русским городом захватчики. Чуткость автора к словесному тексту проступает уже в этой короткой цитате: так, вместо «неприятель устремился» и «был встречен» Глинка говорит, динамизируя и актуализуя описываемое, просто «встречен». Далее он повествует:
«5 числа, с ранней зари до позднего вечера, 12 часов продолжалось сражение перед стенами, на стенах и за стенами Смоленска. Русские не уступали ни на шаг места; дрались как львы. Французы, или, лучше сказать, поляки, в бешеном исступлении лезли на стены, ломились в ворота, бросались на валы и в бесчисленных рядах теснились около города по ту сторону Днепра».
Язвительное «французы, или, лучше сказать, поляки» напоминает о многочисленных польских соединениях, перешедших на сторону Наполеона (в их рядах был, например, и небезызвестный Ф.В. Булгарин). Современник Глинка подмечает и стремление этих поляков всячески демонстрировать французским «хозяевам» свое усердное рвение (об этом же рассказал позже Л.Н. Толстой в известном эпизоде из «Войны и мира», когда польские уланы без необходимости бросились форсировать пред ликом Наполеона реку и бессмысленно тонули на его глазах).
Как прозаик Ф.Н. Глинка обладал картинно-сюжетным мышлением впечатляющей силы. Вот в немногих словесных образах он набрасывает панораму гибнущего в пожаре древнего города:
«Наконец, утомленный противоборствием наших, Наполеон приказал жечь город, которого никак не мог взять грудью. Злодеи тотчас исполнили приказ изверга (Глинка даже выделил курсивом оба слова, четко характеризующие «исполнителей» и «заказчика» осуществляемого преступления против человечности. — Ю.М.). Тучи бомб, гранат и чиненных ядер полетели на дома, башни, магазины, церкви. И дома, церкви и башни обнялись пламенем — и все, что может гореть, — запылало!.. Опламененные окрестности, густой разноцветный дым, багровые зори, треск лопающихся бомб, гром пушек, кипящая ружейная пальба, стук барабанов, вопль старцев, стоны жен и детей, целый народ, падающий на колени с воздетыми к небу руками: вот что представлялось нашим глазам, что поражало слух и что раздирало сердце!.. Толпы жителей бежали из огня, полки русские шли в огонь (курсив мой. — Ю.М.): одни спасали жизнь, другие несли ее на жертву».
И поэзия и проза Федора Глинки — по сей день непомеркшие страницы истории русской литературы.