Николай Михайлович Языков (1803—1846) — поэт. Родился в семье помещика Симбирской губернии, учился в Дерпте, крошечном городке в Эстляндии, населенном почти поголовно немцами (эстонцы допускались в эстляндские города лишь в качестве обслуги). В Дерпте в 1802 г. Александр I открыл небольшой университет, устав которого допускал зачисление в студенты даже лиц, не принимавшихся в другие университеты России за различные провинности (в результате чего, например, на протяжении XIX в. там училось немало будущих революционных деятелей).
В стихах дерптского периода Языков как романтик неустанно воспевает «вольные» студенческие пирушки — несколько «Песен», стихотворения «Мы любим шумные пиры...», «Счастлив, кому судьбою дан Неиссякаемый стакан...», «Налей и мне, товарищ мой, И я, как ты, студент лихой...», «Гимн» («Боже! вина, вина! Трезвому жизнь скучна...»), и др. Эти произведения юноши Языкова (в реальности порою буквально задыхавшегося в затхлой мещанской атмосфере немецкого Дерпта, что явствует из некоторых его писем) полны мальчишеской бравады:
От сердца дружные с вином,
Мы вольно, весело живем:
Указов царских не читаем,
Права студентские поем,
Права людские твердо знаем;
И жадны радости земной —
Мы ей — и телом и душой...
Мотивы вольного житья «без царя в голове» варьируются в дерптских стихах неоднократно. Например, в послании «Н. Д. Киселеву» («В стране, где я забыл мирские наслажденья...») Языков утверждает, что его лирический герой наслаждается в Дерпте «вольностью» и тем, что здесь «поп и государь не оковали муз». А в стихотворении «Дерпт» («Моя любимая страна...») выражаются «восторги удалые» по поводу того, что «Здесь гений жаться не обязан» и не привязан «к самодержавному столбу». Учитывая, что Языков к тому времени просто-напросто не успел еще в собственной жизни столкнуться с какими-либо проблемами цензурного или полицейского характера, понимать подобные декларации приходится в основном как «ритуальное» выражение юным поэтом определенных расхожих мотивов романтического «свободомыслия»1.
1 Зато именно начальство Дерптского университета иногда заключало предающихся излишним вольностям студентов в карцеры, располагавшиеся в чердачной части университетского здания.
В Эстляндии поэт видел вокруг немало «вальтерскоттовской» старины, подобной тому, что примерно в то же время воспевал в своих балладах В.А. Жуковский, а в своей прозе А.А. Бестужев-Марлинский. Однако характерно, что окружавшие Дерпт средневековые города и разбросанные среди живописной природы замки немецких баронов (подобные атрибуты частично сохранились на территории Прибалтики даже к началу XXI в.) почти не нашли художественного отражения в стихах Языкова. Его «ливонская повесть» «Ала», стихотворения «Ливония», «Меченосец Аран» бедны конкретными реалиями и, напротив, переполнены условной романтической образностью. Языков вообще, как правило, поэтически игнорирует свой реальный быт — впрочем, однажды в духе романтической иронии описывает эстляндс- кие корчмы («Чувствительное путешествие в Ревель»). Среди его студенческих стихов неожиданно и свежо звучит полное тоски по родине стихотворение «Островок» («Далеко, далеко Красив, одинок, На Волге широкой Лежит островок...»). Оно интересно и тем, что в нем (в противоположность вышеотмеченному) как раз много конкретных примет описываемых мест.
Уже в дерптских стихах можно отметить и попытки поэта философски осмысливать судьбы Отечества:
Еще молчит гроза народа,
Еще окован русский ум,
И угнетенная свобода
Таит порывы смелых дум.
О! долго цепи вековые
С рамен отчизны не спадут,
Столетья грозно протекут, —
И не пробудится Россия!
(«Элегия»)
Это краткое произведение может даже вызвать ассоциации с творчеством Ф.И. Тютчева. Впрочем, достигнутая молодым Языковым компактность не удержалась в его творчестве и не стала конкретной чертой стиля, а воплощенная в языковских образах мысль вряд ли может сравниваться по глубине с тютчевскими поэтическими мыслями1.
1 Как еще одну поэтическую пробу, связанную с поисками Языковым способов «по-тютчевски» сочетать внешнюю краткость со смысловой емкостью, можно воспринимать, например, его «Молитву» («Молю святое провиденье...»).
Как итог, в Дерпте поэт прожил более семи лет, «Любя немецкие науки, И немцев вовсе не любя...» («Н.Д. Киселеву»). Университета он так и не закончил, и в стихотворении «Отъезд» писал об оставляемых местах:
Прощай, краса чужого края,
Прощайте, немцы и друзья...
Пожалуй, наиболее ярким эпизодом дерптского периода жизни Н.М. Языкова была поездка летом 1826 г. в Тригорское, возле которого в Михайловском отбывал свою ссылку А.С. Пушкин. Знакомство с ним было для Языкова поистине бесценным подарком и тогда же нашло отражение в стихотворениях «А. С. Пушкину», «Тригорское», «К няне А. С. Пушкина» и др.
В «А. С. Пушкину» Н.М. Языков говорит об обстоятельствах знакомства с опальным поэтом в образно-романтической манере. Из реально - конкретных деталей встречи всплывают разве лишь неизменное в студенческих стихах Языкова вино («могущественный ром») и «стаканы-исполины» (впрочем, это уже поэтическая гипербола реальности). Языков броско обобщает:
Огнем стихов ознаменую
Те достохвальные края
И ту годину золотую,
Где и когда мы: ты да я,
Два первенца полночных муз,
Постановили своенравно
Наш поэтический союз.
Здесь бросается в глаза высота самооценки: автор явно ставит себя наравне с Пушкиным («Два первенца полночных муз»). Впоследствии Н.М. Языков на протяжении жизни неоднократно высказывал весьма независимые суждения критического характера о некоторых произведениях Пушкина, характер пафоса коих легко понять, учитывая эту «презумпцию равенства» с ним.
Со своей стороны А.С. Пушкин считал Языкова одним из наиболее талантливых современных поэтов. Однако трудно не заметить в некоторых излюбленных языковских мотивах, в «огне» его стихов некоторой искусственности, наигранности, даже позы. Что до конкретных поэтических контактов с музой Пушкина, любопытна баллада Н.М. Языкова «Олег». В балладе повествуется, как на пышные похороны Олега «из киевских врат» стекаются «Князь Игорь, его воеводы, Дружина, свои и чужие народы»:
Іде князь бездыханный, в доспехах златых,
Лежал средь зеленого луга;
И бурный товарищ трудов боевых —
Конь белый — стоял изукрашен и тих
У ног своего господина и друга.
Перед читателем своеобразный отклик на написанную тремя годами ранее пушкинскую «Песнь о вещем Олеге». Языков описывает ритуал «потешной драки» на могиле Олега, выступление гусляра, поющего об Олеговых подвигах... Это произведение, в котором автор сам пошел непосредственно по стопам Пушкина, особенно наглядно проявляет разницу масштабов дарования обоих поэтов и истинный характер их творческих контактов.
Довольно рано Н.М. Языков изменил отношение как к своему образу жизни юных времен, воспетому в дерптских стихах, так и к обуревавшим его тогда «вольнолюбивым» умонастроениям. Одной из «первых ласточек» в этом смысле является стихотворение «Ау!» (1831), где лирический герой покаянно признается: «Пестро, неправедно я жил!», «И пил да пел... я долго пил!», а затем предается настоящему взрыву национально-патриотических чувств, любуясь Москвой. А в одном из последних своих стихотворений «К не нашим» Языков смело нападает на западников:
О вы, которые хотите
Преобразить, испортить нас
И онемечить Русь! Внемлите
Простосердечный мой возглас.
<...>
Вы, люд заносчивый и дерзкой,
Вы, опрометчивый оплот
Ученья школы богомерзкой.
Вы все — не русской вы народ!
К числу лучших произведений Н.М. Языкова, безусловно, принадлежит стихотворение «Пловец», оказавшее прямое воздействие на знаменитый «Парус» М.Ю. Лермонтова («Белеет парус одинокий...»):
Нелюдимо наше море,
День и ночь шумит оно;
В роковом его просторе
Много бед погребено.
Смело, братья! Ветром полный
Парус мой направил я:
Полетит на скользки волны
Быстрокрылая ладья!
Это произведение, в котором сам автор текста даже обозначил гибкий, варьирующийся от куплета к куплету припев-рефрен, удивительно легко и быстро (уже в 1830-е годы) фольклоризовалось в качестве песни «Моряки». Для такого поворота условно-романтической коллизии языковского стихотворения в его тексте оказалось немало объективно выраженных черт («Будет буря: мы поспорим И помужествуем с ней», «Смело, братья! Туча грянет, Закипит громада вод, Выше вал сердитый встанет, Глубже бездна упадет!» и т. п.)
Если иметь в виду параллели с «Парусом» Лермонтова, то уже у Языкова упомянута и «страна далекая» («Там, за далью непогоды, Есть блаженная страна...»). Однако его произведение решено не в меланхолически-мечтательном ключе: оно исполнено кипучей энергии и мужества, зовет к борьбе:
Но туда выносят волны
Только сильного душой!..
Смело, братья, бурей полный
Прям и крепок парус мой.
По смысловым интонациям к этому апофеозу человеческой отваги у Языкова близко небольшое стихотворение «Корабль» (хотя решено оно совсем в ином ритмическом ключе):
Люблю смотреть на сине море,
В тот час, как с края в край на волновом просторе,
Гроза грохочет и ревет;
А победитель волн, громов и непогод,
И смел и горд своею славой,
Корабль в даль бурных вод уходит величаво!
Перу Н.М. Языкова принадлежит еще немало художественно сильных стихов, среди которых «На смерть няни А.С. Пушкина», «Конь», «Кубок», «Поэт», «Поэту», «Молитва», «Морская тоня» и др. Он также автор поэм «Сержант Сурмин», «Липы», драматических сцен и сказок «Жар-птица», «Сказка о пастухе и диком вепре» и др. Собрания стихотворений Языкова издавались в 1833, 1844 и 1845 гг. Н.М. Языков проявил себя и как собиратель русского фольклора: он оказал неоценимую помощь своему другу П.В. Киреевскому при подготовке обширного собрания русских песен1
1 См.: Зуева Т.В., Кирдан Б.П. Русский фольклор. М., 1998. С. 22.