Реальная исторически-конкретная картина литературного развития, и то, что говорят о ней на своем условном языке литературоведы, как известно, порой имеют немалые объективно обусловленные отличия.
Есть примеры, когда сами писатели, писательские группировки именуют себя определенным образом, и уже современные им читатели воспринимают и осмысливают их творчество в духе таких наименований («романтизм», «реализм», «символизм», «футуризм» и т. п.). В других случаях принятые ныне в литературоведении наименования возникли намного позже, чем реально жили и действовали в литературе художники, к которым они относятся.
Так, деятели «барокко» и «классицизма» не имели понятия, что они деятели барокко и классицисты. Термин барокко родился в конце XIX в. (и первоначально применительно к стилю архитектуры). Термин классицизм тоже возник лишь в XIX в. (в России впервые употреблен, видимо, в 1823 г. в статье приятеля Пушкина критика О.М. Сомова «О романтической поэзии»). В обоих случаях сменились многие поколения, прежде чем деятелей литературы далекого прошлого стали именовать тем или другим вышеупомянутым образом1.
1 С подобными ситуациями можно встретиться не только в истории литературы, но и в истории человечества как таковой. Достаточно напомнить, что термин «Византия» возник через много времени после гибели ныне именуемого так государства (жители которого никак не предполагали, что века спустя родится и будет принято в ученом мире некое слово «Византия»), и современники именовали их не «византийцами», а «ромеями», то есть римлянами, поскольку государство в реальности называлось Восточной Римской империей).
В XVIII в. писатели и читатели знали, что представляет собой творчество Сумарокова как таковое, но не знали, что такое классицизм и, соответственно, что Сумароков — классицист. И ученики Сумарокова М.М. Херасков, В.И. Майков, А.А. Ржевский и другие еще воспринимались просто как его последователи, а не как группа «русских классицистов»1.
В первые годы XIX в. по-прежнему никто еще не имел понятия, что такое классицизм. Но о внутреннем единстве, сплочавшем писателей-сумароковцев в целостное сообщество и понятном каждому из них самих, читатели спустя десятилетия знали и помнили уже достаточно редко. А в чисто творческом плане читатели и театральные зрители начала XIX в. могли ощущать это единство в той мере, в какой сумароковцы в своих произведениях преломили программу, изложенную их учителем Сумароковым в двух известных стихотворных эпистолах (о стихотворстве и о русском языке).
Широкое применение термина «классицизм» началось лишь в 1840-е годы у критиков поколения В.Г. Белинского. Это применение быстро стало неопределенно-расширительным, то есть некорректным. «Классицистами» без каких-либо ясных мотивировок назывались работавший в литературе задолго до сумароковцев Кантемир, работавший в ней намного позже Державин и так почти все писатели XVIII в. (в том числе даже заклятые литературные враги Сумарокова и сумароковцев Тредиаковский и Ломоносов)2.
Это похоже на то, как тех или иных литераторов нашего XXI в. стали бы именовать «футуристами»3. Увлечение писателя позднейших времен творчеством и литературными приемами далеких предшественников, конечно, может иметь место, но при этом писатель останется человеком другой эпохи, иного мировидения и пр., то есть превратиться в «классициста» или «футуриста» заведомо неспособен. На самом деле возможно лишь субъективное парафразирование (обычно в форме стилизации) разрозненных черт литературы прошлых времен4.
1 См. подробнее: Минералов Ю.И. История русской словесности XVIII века. М., 2003.
2 Лишь в конце XVIII в., по этим представлениям, неведомо откуда возникали «сентименталисты», которые уже признавались не классицистами. (Соответственно о барокко и о державинской эпохе как особом периоде литературного развития речи еще вообще не шло)
3 Подобное, кстати, иногда делается в современной критике. Но, во-первых, обычно так поступают в порядке сравнения, а во-вторых, при этом общепонятны образный характер и условность таких наименований.
4 Последнее наблюдается, например, в деятельности современных отечественных постмодернистов (среди которых при этом пока не выявилось по-настоящему крупных литературных дарований).
Классицизм, футуризм, символизм и др. были конкретно-историческими явлениями и ушли в прошлое вместе с временем, их породившим1.
1 Так сложилось, что производные от слов «романтизм», «реализм» приобрели распространение и упрощенное осмысление в быту (например, «он романтик» или «он реалист» — как просто люди с определенным складом характера). Однако со словом «классицизм» сходного положения не наблюдается, и оправдать аналогичным образом его расширительное применение все равно нельзя.
Рецидивами вышеупомянутого «безбрежного» понимания классицизма приходится объяснять то, что в XX в. этот термин неоднократно применялся рядом авторов к творчеству некоторых писателей времен пушкинского детства и ранней юности, то есть к творчеству авторов, живших и работавших в эпоху, когда настоящих классицистов уже давно не было на свете — например, к творчеству драматургов и поэтов В.А. Озерова, А.А. Шаховского и П.А. Катенина, поэта С.А. Ширинского-Шихматова и других писателей (бывших современниками великого новатора Г.Р. Державина и русских сентименталистов Н.М. Карамзина и И.И. Дмитриева). Но если в начале XIX в. никакого классицизма уже не было и быть не могло, то зато сентиментализм еще реально существовал.
Сентиментализм — не нечто особое, а разновидность раннего романтизма. Помимо чисто типологических оснований об этом свидетельствует многое. На Западе данное обстоятельство проявлялось во внутренней эволюции крупнейших романтиков: так, один из лидеров немецкого романтизма Гёте начал с типично сентименталистских произведений наподобие «Страданий юного Вертера». Заведомые, «эталонные» русские романтики Батюшков и Жуковский — прямые последователи, ученики сентименталиста Карамзина. Сами они проявили чисто сентименталистские тенденции преимущественно в ранний период творчества, далее найдя в рамках романтизма более соответствовавшие складу их дарования пути. Озеров, Шаховской, Катенин и др. также были людьми своего времени, то есть никак не могли быть «классицистами».
Владислав Александрович Озеров (1769—1816) — драматург, автор трагедий «Ярополк и Олег» (1798), «Эдип в Афинах» (1804), «Фингал» (1805), «Димитрий Донской» (1807),
«Поликсена» (1809) и других произведений. В них автор выступает как явный представитель русского романтизма, причем в основном в его сентименталистском варианте. Однако как драматург, работавший в жанре трагедии, Озеров имел своими объективными предшественниками, прежде всего, самого знаменитого драматурга XVIII в. А.П. Сумарокова и его ученика Хераскова (то есть классицистов). Художник не может успешно работать вне традиции, развивает ли он ее как верный последователь, оспаривает ли ее принципы или просто воспроизводит некоторые нравящиеся ему черты. Озеров ничего не знал о слове «классицизм», но некоторые драматургические приемы сумароковской школы (а также таких французских авторов, как Корнель и Расин) явно сохраняли в его глазах привлекательность и авторитет. Эти приемы, как, видимо, он верно считал, придавали его трагедиям «патину старинности», вполне соответствовавшую их сюжетам. Отсюда и проистекают причины ассоциирования творчества Озерова, жившего в эпоху романтизма, с классицизмом.
Сценические постановки пьес Озерова породили в России начала XIX в. целую актерскую школу (В. Каратыгин, Е. Семенова, А. Яковлев и др.).
Князь Александр Александрович Шаховской (1777— Î 846) — драматург, получивший известность в основном как комедиограф; автор пьесы «Новый Стерн» (1805), осмеивавшей слащавый сентиментализм, комедии нравов «Урок кокеткам, или Липецкие воды» (1815), а также водевилей и пьес на исторические сюжеты. С 1810 г. был действительным членом Академии наук, а в 1811 —1815 гг. — членом «Беседы любителей русского слова». Влияние принципов драматургии Шаховского ощутимо в комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума».
Павел Александрович Катенин (1792—1853) — поэт, литературный критик и театральный деятель, автор сюжетных стихотворений «Певец», «Наташа», «Леший», «Убийца», «Ольга», «Инвалид Горев» и др., трагедии «Андромаха» (1809—1819), написанной в соавторстве с А.С. Грибоедовым комедии «Студент» (1817), а также переводов из Корнеля и Расина. Участник боевых действий против Наполеона в 1812— 1814 гг.
Живя в эпоху романтизма, оспаривал его «модные» теории и пропагандировал принципы старой драматургии, которыми увлекся в результате своей переводческой деятельности. На практике стилизовал некоторые приемы классицистов.
Русский романтизм начала XIX в. был весьма разнообразным и широкоохватным явлением. В советское время романтизм обычно разделяли на «революционный» и «реакционный», или «консервативный» (ранний Пушкин относился к первой, Жуковский со своими мистическими балладами попадал во вторую категорию). Это деление слишком оценочно: в данном случае достаточно и правильно обозначать оба типа романтизма по фигурам, сыгравшим роль общеевропейских лидеров, как романтизм байроновский и гофмановский.
Однако если смотреть на русский романтизм еще и в плане генезиса, то на раннем его этапе невозможно не вглядеться в такое современное сентиментализму (карамзинизму), но более раннее явление, как державинская школа1. Державин, с 1783 г. быстро прославившийся (вначале благодаря «Фелице»), на фазу опередил деятельность в литературе Карамзина и карамзинистов. Соответственно новаторское обновление системы изобразительно-выразительных литературных средств, обозначаемое обычно выражением «борьба с классицизмом», начал именно Державин. Этот мощный художник проторил для литературы немало новых дорог, далеко не всеми из которых захотели или сумели воспользоваться позднейшие русские романтики.
Если классицизм, реализм, натурализм и аналогичные им течения стремятся к воспроизведению действительности, то романтизм сознательно и принципиально занимается совсем другим — ее пересозданием2. Такая творческая позиция естественно порождает самые разнообразные литературные экстравагантности — необыкновенных героев в необыкновенных обстоятельствах, сюжетные линии, развивающиеся в вымышленных или экзотических землях, фантастику, гротеск и т. п.
1 См. подробнее: Минералов Ю.И. История русской словесности XVIII века. М., 2003.
2 Впрочем, классицизм не стремится к изображению внутреннего мира героев и в этом смысле односторонен. Натурализм же избегает художественных обобщений.
Державин резко видоизменил и обогатил уже структуру самих словесно-текстовых образов, составляющих базисную основу искусства слова, — художественной словесности, литературы. «Смятенная» речевая образность Державина, присущая ему интонационная взвинченность в сочетании с лирической открытостью как нельзя лучше соответствовали принципам романтизма, который исповедовал внутреннюю независимость личности, свободу и раскованность самовыражения, культивировал всяческое проявление индивидуальности.
Отсюда понятно, почему Державина много раз пытались характеризовать как предромантика (приставка «пред» при этом возникала вследствие того, что по времени Державин в творчестве более чем на поколение опережал фронтальное становление романтизма в русской литературе). Но, если судить строго, художественная практика Державина не укладывается в прокрустово ложе однолинейных характеристик типа «романтик» и «не романтик».
Поэт прихотливо сплавлял и мастерски перемешивал жанры и стили, в результате чего в его произведениях столь же небезосновательно, как черты романтизма, находят, например, отголоски барокко. Иными словами, творческую работу Державина отличало высокоразвитое стремление к художественному синтезу, в котором он на столетие опередил искания авторов Серебряного века. У Державина этот синтез не замыкается даже в рамках литературы, обретая характер синтеза искусств, — о чем напоминает, например, его убеждение, полноценно реализовавшееся в собственной художественной практике, что поэзия «по подражательной своей способности не что иное есть, как говорящая живопись»1.
Сентименталистские тенденции в русском романтизме грани XVIII—XIX вв. постепенно сменялись тягой романтиков к мистике либо обрисовке экзотических образов в духе приобретшего огромную популярность на Западе Байрона2. Постепенно отходя от литературной сентиментальности, русские романтики не переставали ощущать себя преемниками Карамзина: их литературная группа «Арзамас» была именно объединением карамзинистов.
1 Из книги Г R Державина «Рассуждение о лирической поэзии, или Об оде» (1811-1815).
Цит. по: Минералов Ю.И. История русской словесности XVIII века. С. 191. О синтезе в Серебряный век см.: Минералова И,Г. Русская литература серебряного века. Поэтика символизма. М., 1999.
2 Затем А.С. Пушкин занялся энергичной разработкой принципов реалистического воспроизведения действительности (которое именовал, впрочем, «истинным романтизмом»).
Однако карамзинистам и их последователям была в высшей степени свойственна еще одна характерная тенденция, прямого отношения к романтизму не имеющая (до этого она проявилась у нас в середине XVIII в. в творчестве классицистов-сумароковцев). Речь идет о борьбе карамзинистов за «очищение языка» в литературе.
В филологии советского времени создание в начале XIX в. литературного языка, послужившего образцом последующим русским писателям, как правило, однозначно связывалось с деятельностью А.С. Пушкина. Тем интереснее, что современники и филологи XIX в. реформу литературного языка связывали с именем его учителя Н.М. Карамзина1. Исторически это было именно так. В то же время можно понять, почему позже в сознании людей стала все более выдвигаться вперед фигура Пушкина, а роль Карамзина сделалась как бы второплановой. Русское общественное сознание по-своему закономерно «переадресовало» Пушкину языковые нововведения (даже заведомо карамзинские), по той простой причине, что язык Пушкина оказался воплощен в более художественно сильных текстовых образцах (произведениях)2.
Как бы оглядываясь назад и подводя итоги, В.К. Кюхельбекер писал в начале 1830-х годов:
«Люблю и уважаю прекрасный талант Пушкина, но, признаться, мне бы не хотелось быть в числе его подражателей. <...> Мы, кажется, шли с 1820 года совершенно различными путями, он всегда выдавал себя (искренно или нет — это иное дело!) за приверженца школы так называемых очистителей языка, — а я вот уже 12 лет служу в дружине славян под знаменами Шишкова, Катенина, Грибоедова, Шихматова»3.
Прежде чем перейти к вопросу о «дружине славян», вожди которой выше названы Кюхельбекером поименно, задержимся еще на «очистителях языка», то есть карамзинистах.
Представления карамзинистов о языке (и в частности, о грамматике) сформировались не без опоры на импортированную в Россию в начале XIX в. и немедленно ставшую на некоторый момент модной старую французскую грамматику.
Специфической экстравагантностью русской филологической мысли было тогда увлечение «грамматикой Пор-Ройяля», на основе которой в начале 1810-х годов было издано (почти одновременно!) сразу несколько учебных руководств (Л.Г. Якуба, И.Ф. Тимковского, Н.И. Язвицкого и др.)4. Ф.И. Буслаев охарактеризовал позже предмет этого увлечения как «ложное направление старинных, так называемых общих грамматик»1. Русская молодежь вынуждена была однако в 10-е годы XIX в. прилежно изучать «старинную» (XVII в.) теорию.
1 См., напр.: Лавровский Н.А. Карамзин и его литературная деятельность. Харьков, 1866.
2 См. подробно: Минералов Ю.И. Теория художественной словесности. М., 1999.
3 Кюхельбекер В.К. Дневник// Русская старина. 1875. Т. 14. С. 83.
4 См.: ЯкубЛ.Г. Курс философии: В 6 т. СПб., 1811 — 1814. T. II. «Начертание всеобщей грамматики»; Тимковский И.Ф. Опытный способ к философическому познанию российского языка. Харьков, 1811; Язвицкий Н.И. Всеобщая философическая грамматика. СПб., 1810.
Почему грамматика Пор-Ройяля «ожила» тогда в России (и в других странах Европы)? Вряд ли это случайно: рецидивы увлечения филологов и философов ею случались позже на протяжении XIX столетия еще не раз и продолжаются по сей день (напр., «чистая грамматика» Э. Гуссерля, теория А. Марти, «порождающая грамматика» Н. Хомского и пр.). Видимо, определенные филологи разных времен вспоминают про грамматику Пор-Ройяля в кризисные моменты — когда возникает потребность в быстром качественном обновлении или радикальном продвижении вперед существующей в их время теоретической грамматики. Ведь «универсальная» («всеобщая», «философская») грамматика Пор-Ройяля содержит в себе заманчивую попытку опереться на «универсальные» для всех народов логические категории, «возвысившись» над национальной спецификой языков как коммуникативных систем. Возникнув во Франции XVII в., грамматика Пор-Ройяля органично вписалась в «культурный контекст» эпохи барокко — со свойственным барокко как социально-историческому феномену научно-художественным складом теоретического мышления и сосредоточенностью над поиском разного рода универсальных «ключиков» к явлениям природы и человеческого мира2.
1 Буслаев Ф.И. Историческая грамматика русского языка. М., 1959. С. 572.
2 См. подробнее: Минералов Ю.И. Теория художественной словесности. М., 1999.
Соответственно причину «воскрешения» грамматики Пор-Ройяля конкретно в начале XIX в. естественно связывать со все тем же романтизмом: романтическому мировидению тоже близки попытки близких к фантастике «универсальных» решений.
Универсалистские изыски филологов начала XIX столетия были реакцией на реально обозначившийся теоретический тупик: несомненно, имелась нужда в свежих грамматических идеях. Вряд ли случайна синхронность моды на Пор-Ройяль и практически осуществлявшихся в это время Карамзиным и его сторонниками опытов по обогащению лексического (и частично синтаксического) строя русского языка за счет «западных», импортируемых из французского и немецкого языков, лингвистических ресурсов (в этом состояла часть их программы «очищения» языка русской литературы).
Эти и иные опыты карамзинистов встретили оппозицию «дружины славян», как раз обостренно ощущавших национальную специфику языка. Характер представлений тех и других о «языке и слоге» многократно становился предметом анализа с самых разных точек зрения (работы Н.А. Лавровского, Ю.Н. Тынянова, В.А. Десницкого, В.В. Виноградова и мн. др.). Из недавних исследователей данного вопроса нельзя не отметить, прежде всего, А.И. Горшкова. Этот автор писал: «Конечно, состояние русского литературного языка вообще и его синтаксической системы в частности в “докарамзинский” период отнюдь не было столь плачевным, как стремились это изобразить “представители новой литературы” (т. е. Карамзин и его сторонники)»1. Присоединяясь к его наблюдению, мы хотим в данном случае заострить внимание лишь на одном литературоведчески существенном моменте.
Когда писательские споры о «языке и слоге» разгорелись (если условно датировать их начало выходом в 1803 г. в свет сочинения вождя «дружины славян» А.С. Шишкова «Рассуждение о старом и новом слоге российского языка»), то оказалось, что обе стороны не располагают концептуально-теоретическим обоснованием по ряду обсуждаемых грамматических вопросов. Понимание «отношений русского языка к “славенскому” в обоих лагерях было весьма путаное и сбивчивое»2.
Для успеха карамзинских «реформ языка и слога» большое значение имело то, что Карамзин действовал в основном не средствами теории, а собственным художественно-литературным примером. Как выразился об этом Н.И. Греч: «Он не толковал, не доказывал, почему этот слог не хорош, а сам начал писать как должно и примером своим увлек современников и последователей»3.
Карамзинист П.И. Макаров, высоко оценивая роль своего учителя, рассуждал: «Из наших старинных писателей ни один не может служить примером, ни сам Ломоносов, для сочинения прозою» (подразумевается: но зато Карамзин может)4. Писатель А.Е. Измайлов выразился афористической формулой: «Карамзин дал образцы, как должно писать в прозе; Дмитриев дал образцы, как должно писать в стихах»5.
1 Горшков А.И. Язык предпушкинской прозы. М., 1982. С. 44.
2 Там же. С. 227
3 Греч Н.И. Чтения о русском языке. Спб., 1840.1—II. С. 343—344.
4 Макаров П.И. Критика на книгу под названием: Рассуждение о старом и новом слоге российского языка//Московский Меркурий. 1803. Декабрь. С. 84.
5 Измайлов А.Е. Извещение о 5 издании сочинений И. Дмитриева//Благона- меренный. 1819. № 3. С. 124.
Интересно и информативно с точки зрения сути законов литературного развития то, что сходные усилия на полвека ранее романтиков-карамзинистов предпринимали классицисты-сумароковцы (которые называли это не очисткой, а «вычисткой языка»)1. Однако действия классицистов в данном направлении были принципиально отвергнуты и творчески дезавуированы в конце XVIII в. Г.Р Державиным и поэтами его школы (С.С. Бобров, С.А. Ширинский-Шихматов и др.)
Так называемая «органическая» синтаксически полная фраза классицистов, понятийно-логически ясная и провоцирующая сюжетно-повествовательную структуру произведения, избегающая церковнославянизмов и сложных речевых образов, сменилась у Державина сложными метафорическими построениями, которые нередко как бы «оспаривали» падежную систему, свойственную русской письменной речи, и были насыщены эллипсисами и инверсиями. Вполне можно выразиться, что если классицизм в своих текстах тяготел к воспроизведению современного русского языка в его наиболее устоявшихся письменных формах, то державинская школа занялась пересозданием языка2.
В этом пересоздании державинская школа опиралась на факты его исторического прошлого, а также на параллели с церковнославянским языком, с одной стороны, и на практику современной устной речи — с другой)3.
1 В результате язык художественных текстов русских классицистов поразительно легок для восприятия, резко отличаясь от произведений современников и многими чертами напоминая тексты именно живших на полвека позже писателей пушкинской эпохи, прошедших в молодости через кружок Карамзина, либо в том или ином отношении духовно близких карамзинистам (имеются в виду К.Н. Батюшков, В.А. Жуковский, В.Л. Пушкин, П.А. Вяземский, Д.В. Давыдов, И.И. Козлов и др. в старшем поколении; Е.А. Боратынский, Н.М. Языков, А.А. Дельвиг и др. в поколении младшем).
2 См. подробный анализ художественного слога Державина и его учеников в кн.: Минералов Ю.И. Теория художественной словесности. М., 1999.
Выше упоминалось о роли творческого пересоздания действительности в романтизме.
3 Церковнославянский язык в описываемое время благодаря Православию присутствовал в сознании членов русского общества, но в сложном переплетении с русским языком. Их границы вряд ли четко ощущались людьми, не имеющими специального образования филологического типа.
Уже спустя несколько десятилетий память о литературной ситуации начала XIX в. ослабла, и ее вспоминали, осмысливая с явной аберрацией.
Н.И. Греч писал: «Ломоносов не говорит о собственной русской конструкции, т. е. о порядке и размещении слов, свойственных языку От этого упущения возникло странное и нелепое правило позднейших грамотеев: ставь слова как хочешь»1. По мнению И.И. Дмитриева, с этим и покончил Карамзин, установивший «естественный порядок в словорасположении»2. Суть этого «естественного словорасположения» разъясняется в «Общей реторике» Н.Ф. Кошанского, лицейского профессора Пушкина, Дельвига и Кюхельбекера, так: «Первое правило: слова и выражения должны следовать за идеями и представлениями— то есть в каком порядке являются идеи и картины, так и идут... слова и предложения»3.
Понятно, что именно подразумевается под «естественным слово- расположением», но вряд ли правильно, что это — нововведение карамзинистов. Сумароковцы уже сделали все основное в данном направлении еще в середине XVIII в., задолго до Карамзина.
«Не следует думать, — пишет А.И. Горшков, — что филологи второй половины XVIII века не постигли естественного словорасположения и строения русской фразы, а писатели “не справлялись” с порядком слов и построением периодов»4.
С этими словами приходится полностью согласиться — несмотря на распространенность даже сегодня в литературоведении упоминаемых Горшковым представлений о «господстве в докарамзинской литературе «пресловутых “сложных” и “запутанных”; “длительных”, “латино-немецких” и т. п. периодов». А.И. Горшков полностью прав и в том, что такое представление иллюзорно, ибо «те или иные синтаксические несообразности, которые выходили из-под пера плохих писателей, неправомерно обобщать как типичную черту литературного языка»5.
Каждый настоящий писатель как индивидуальный стилист ориентировался — пусть с различной степенью «широты» и «глубины», детерминируемый и личной культурой, и уровнем своего дарования, — в «естественном» для русского литературного языка синтаксисе. В начале XIX в., как и в любое другое время, литература была представлена рядом хороших, но при этом разных писателей. Одним был внутренне близок так называемый «трудный», «шероховатый» слог, а другим — «легкий» слог.
1 Греч Н.И. Чтения о русском языке. I. Спб., 1840. С. 110—111.
2 Дмитриев И.И. Соч., T. II. СПб., 1895. С. 61.
3 Кошанский Н.Ф. Общая реторика. СПб., 1830. С. 37.
4 Горшков А.И. Язык предпуш кин ской прозы. С. 44.
5 Там же. С. 45-46.
Карамзинистам не довелось «бороться с классицизмом». Они отнюдь не имели перед собой сумароковской литературной школы как живого явления, с которым могли бороться и его побеждать: то и другое уже сделал Державин. Причем в том синтезе, который Державин осуществил своим творчеством, помимо многого иного был объективно заложен и своеобразный «эскиз» романтизма; романтическим принципам соответствовал, как выше отмечалось, уже сам язык его поэзии, его «трудный слог».
И вот, что весьма интересно, именно с этим «трудным слогом» победившей державинской школы начали полемику и откровенную борьбу Карамзин и его последователи, утверждая себя как новую школу. Одним из наиболее характерных наружных проявлений этого противостояния как раз было провозглашенное карамзинистами «очищение языка» (не случайно, как напоминает Кюхельбекер, одним из современных обозначений карамзинистов стало именно «школа очистителей языка»).
«Возврат» карамзинистов — как бы через голову непосредственных исторических предшественников и притом старших современников, представителей державинской школы! — к «очищению языка», так напоминающему теорию и практику русского классицизма середины XVIII в., не удивляет: это обычный феномен историко-литературной диалектики. Развитие литературы идет как бы по спирали1. Однако эта неожиданная близость романтиков-карамзинистов начала XIX в. классицистам середины XVIII в. весьма показательна.
Если не вдаваться в детали, то, по сути, началась борьба романтиков одного типа с романтиками другого типа2.
1 См. подробно в кн.: Минералов Ю.И. Поэтика. Стиль. Техника. М., 2002.
2 Державинская школа в силу своего синтетического характера в целом есть, конечно, нечто более сложное, чем романтизм, но черты романтизма (помимо многих иных) в ней присутствуют.
В своей борьбе с «трудным слогом» нападок непосредственно на Державина карамзинисты по тактическим соображениям тщательно избегали (а некоторые из них — например П.А. Вяземский — искренне считали его великим поэтом). В отношении его, напротив, регулярно делались «реверансы» в печати. Резкой критике подвергалось творчество державинских последователей — прежде всего С.С. Боброва, а также С.А. Ширинского-Шихматова.