Евгений Абрамович Боратынский (Баратанский) — поэт, сын генерал-адъютанта (предки — выходцы из Польши), учился в Пажеском корпусе, но в пятнадцатилетием возрасте был исключен за соучастие в краже (с личным воспрещением царя Александра 1 служить где-либо, кроме военной службы рядовым). Прожив около трех лет с матерью в Тамбовской губернии, поступил служить рядовым в гвардию. В Петербурге дружески сблизился с А.А. Дельвигом, Н.И. Гнедичем, П.А. Плетневым и др., опубликовал первые стихи. Став через год унтер-офицером, был переведен в Нейшлотский пехотный полк, расквартированный в Финляндии. В 1825 г. был произведен в прапорщики, вскоре вышел в отставку и поселился в Москве. Здесь Боратынский сблизился с П.А. Вяземским и (на некоторое время) с И.В. Киреевским. После женитьбы стал в 1830—1840-е годы подолгу жить в подмосковном имении жены Мураново (впоследствии купленном Ф.И. Тютчевым). Скоропостижно умер в Неаполе во время семейного заграничного путешествия.
Автор стихотворений «Финляндия» (1820), «Водопад» (1821), «Разуверение» («Не искушай меня без нужды...») (1821), «Две доли» (1823), «Истина» (1824), «Буря» (1824), ««Любовь» (1825), «Деда» (1825), «Стансы» (1827), «Последняя смерть» (1827), «Мой дар убог, и голос мой негромок...» (1829), «Не подражай: своеобразен гений...» (1829), «Смерть» (1829), «Муза» (1830), «Отрывок» (1830), «В дни безграничных увлечений...» (1832), «На смерть Гете» (1833), «Болящий дух врачует песнопенье...» (1835), «Недоносок» (1835), «К чему невольнику мечтания свободы?» (1835), «Последний Поэт» (1835), «Весна, весна! как воздух чист!» (1835), «Запустение» (1835), «Осень» (1837), «Все мысль да мысль! Художник бедный слова!» (1840), «На что вы, дни...» (1840), «Предрассудок! он обломок...» (1840), «Пироскаф» (1844) и др., поэм «Пиры» (1820), «Телема и Макар» (1827), «Бал» (1828), «Переселение душ» (1829), «Наложница» («Цыганка») (1831), «финляндской повести» в стихах «Эда» (1824—1825), прозаической повести «Перстень» (1832).
При жизни Боратынского вышло три сборника его стихов: «Стихотворения» (1827), «Стихотворения» (1835) и «Сумерки» (1842).
Основу первого сборника (три его части из пяти) составляют элегии. Пристрастие Боратынского к этому жанру грустно-меланхолического стихотворения не следует путать с какими-либо сентименталистскими увлечениями, как раз ему несвойственными. Лирический герой Боратынского — личность сильная, и он отнюдь не слезлив. Перед читателем нечто иное: сдержанные интонации поэта почти неизменно исполнены своеобразного внутреннего трагизма. Элегии Боратынского, по сути, не совсем элегии. Есть основания утверждать, что в этом стиль Боратынского для поэзии его времени уникален:
Не искушай меня без нужды
Возвратом нежности твоей:
Разочарованному чужды
Все оболыценья прежних дней!
Уж я не верю увереньям,
Уж я не верую в любовь,
И не могу предаться вновь
Раз изменившим сновиденьям!
Подобные признания и личные потери героя невозможно списать на счет лирической художественной условности. Цитированное стихотворение «Разуверение» лишено обычного для романтиков наигрыша и дышит особой искренностью. Не случайно еще при жизни автора оно прославилось и как романс на музыку Глинки.
Разочарованность лирического героя Боратынского не совпадает с ритуализованной образной маской «разочарованности», распространенной в романтизме. Человеческое разочарование лирического героя глобально и предельно: он более вообще «не верует в любовь» (а не просто перестал верить конкретной героине).
Не будучи в состоянии «предаться» оказавшимся лживыми сновидениям, как заявлено в вышеприведенном фрагменте, герой, однако, свое нынешнее состояние далее оценивает также не как пробуждение от этих «изменивших сновидений», а как своего рода болезненный сон:
Слепой тоски моей не множь,
Не заводи о прежнем слова,
И, друг заботливый, больного
В его дремоте не тревожь!
Я сплю, мне сладко усыпленье;
Забудь бывалые мечты:
В душе моей одно волненье,
А не любовь пробудишь ты.
Логику этих (внешне противоречащих друг другу) заявлений, да и саму степень адекватности, с которой герой Е.А. Боратынского реагирует на жизненные злоключения, обсуждать нет смысла: даже если по человеческим меркам он порою делает «из мухи слона», это поэзия, перед читателем всякий раз просто состоявшийся художественный факт, общая совокупность которых и формирует характерный для лирики Боратынского интонационный настрой, который критики не раз называли «мрачным». В противоположность А.С. Пушкину Боратынский отличается также стремлением максимально закрыть от читателя реальные бытовые, ситуационные и «человеческие» проообразы своих стихов.
Иной вариант любовного разочарования представлен в кое-где грешащей длиннотами и риторической рассудочностью элегии «Признание», где герой предается своеобразному самоанализу1. На сей раз «охладел» он, а не героиня, и путем цепи медитативных умозаключений лирический герой приходит к выводу, что в этом проявляется победа непреодолимой человеком «судьбины»: «Невластны мы в самих себе».
1 Некоторые исследователи усматривали в этой элегии черты сокращенного «аналитического романа».
В другом известном стихотворении любовь предстает даже не как бессильное перед силой судьбы чувство, а как «отрава»:
Мы пьем в любви отраву сладкую;
Но всё отраву пьем мы в ней,
И платим мы за радость краткую
Ей безвесельем долгих дней.
(«Любовь»)
Впрочем, в этом можно усмотреть использование романтического клише, тем более что в следующем четверостишии любовь уже не «отрава», а «разрушительный огонь» (явный клишированный образ романтической поэзии):
Огонь любви, огонь живительный!
Все говорят: но что мы зрим?
Опустошает, разрушительный,
Он душу, объятую им!
Помимо трагической по своим интонациям любовной лирики Боратынский отдал дань эротической поэзии, отчасти последуя в этом К.Н. Батюшкову1. Не следует путать и смешивать эти два разных явления. Жанровая эротика, как правило, не связана с личностью лирического героя и реальной судьбой поэта, она как бы «самоценна». В ее рамках читателю представляют различные игривые фантазии на любовные темы. Сюда у Боратынского относятся, например, «Леда» (переложение из Э. Парни) и «Возвращение». Таким произведениям Боратынского нельзя отказать в сюжетно-образной яркости:
На кровы ближнего селенья
Нисходит вечер; день погас.
Покинем рощу, где для нас
Часы летели как мгновенья!
Лель, улыбнись, когда из ней
Случится девице моей
Унесть во взорах пламень томный,
Мечту любви в душе своей
И в волосах листок нескромный.
(«Возвращение»)
Неожиданные конкретные детали наподобие «листка нескромного» сразу позволяют ошутить стилевую работу крупного поэта. В отличие от лирики как таковой, свои эротические произведения Боратынский наполняет жизнерадостно-гедонистическими интонациями. Ясно, впрочем, что в данном случае перед читателем не отображение реальных эмоций как таковых, а их жанровое изображение-имитация, которое время от времени великолепно оживляется различными конкретно-психологическими подробностями.
Для стихов поэта, написанных в Финляндии, характерны романтические мотивы изгнанничества2. Однако в целом отношения с романтизмом у Боратынского-поэта непросты. В литературе своего времени он стоял особняком. Его элегии отличаются четким планом и во многом не похожи на «стихийное» творчество современных ему русских романтиков. План, композиция стихов Боратынского порою выглядят даже рационалистичными, что вызывает в памяти отдельные творческие принципы классицистов XVIII в., а отнюдь не романтиков.
1 Не надо недооценивать влияние на молодого Боратынского французской «легкой поэзии». В кружке Дельвига его даже звали «маркизом» за пристрастие к литературным правилам «французской школы».
2 Это не более чем литературный образ: в отличие, например, от А.С. Пушкина, Е.А. Боратынский не был куда-либо сослан, он просто охранял границу империи вместе со своим полком.
Со второй половины 1820-х годов все более проявляется тяготение Боратынского-поэта к философским медитациям1 Начало этого периода обычно связывают с написанием стихотворения «Последняя смерть». Оно оказало немалое воздействие на философско-эсхатологические мотивы позднейшей русской поэзии — в виде примера можно вспомнить «Никогда» А.А. Фета, герой которого просыпается через много веков после своей смерти и видит, что «земля давно остыла и вымерла». У Боратынского же герою предстает «виденье» — перед ним «Раскрылися грядущие года»:
И наконец я видел без покрова
Последнюю судьбу всего живого.
Человеческий мир стареет, наконец люди вымирают, вслед за ними гибнут одомашненные животные («С людьми для них исчезло пропитанье»).
1 В его окружении присутствовали бывшие московские любомудры «шеллингианцы. Однако, в отличие от них, Боратынский не знал немецкого языка и не пережил острого и конкретного увлечения именно Шеллингом, Гегелем и т. п. Его оригинальная поэтическая философия преломила «дух времени», но в общих чертах. Ср. стихотворения Боратынского «Приметы», «Бокал», «Предрассудок», «Vanitas vanitatum» и др.
И тишина глубокая вослед
Торжественно повсюду воцарилась,
И в дикую порфиру древних лет
Державная природа облачилась.
Если у Фета представлена безысходно пессимистическая картина гибели всего живого, то у Боратынского смертен только человеческий род, но вечна «державная природа». Трагическая предопределенность конечной гибели всего человеческого на земле с различными вариациями темы обсуждается затем в стихах Е.А. Боратынского неоднократно. Смерть предстает, например, как «всех загадок разрешенье» и как «разрешенье всех цепей» («Смерть»). В стихотворении «Последний поэт» — в человеческих «сердцах корысть» и «Исчезнули при свете просвещенья Поэзии ребяческие сны». Такой мир людей даже не замечает гибели «последнего поэта»:
И по-прежнему блистает
Хладной роскошию свет:
Серебрит и позлащает
Свой безжизненный скелет...
Иными словами, этот мир, живущий без поэзии, живущий «насущным и полезным» — своеобразный «живой мертвец»1.
1 В стихотворении «Последний поэт», начиная с первого стиха («Век шествует путем своим железным...»), постоянно присутствует и социальная конкретика. Произведение впервые было напечатано в журнале «Московский наблюдатель» (1835), который открывался статьей С.П. Шевырева «Словесность и торговля», за которой сразу шло стихотворение Боратынского, иллюстрируя ее.
К стихам данного периода относятся известные слова А.С. Пушкина о том, что Боратынский «оригинален, ибо мыслит», притом мыслит «по-своему». Ценил в себе отмеченную Пушкиным особенность и сам Боратынский. Много позже, в 1840 г. он писал:
Всё мысль да мысль! Художник бедный слова!
О жрец её! Тебе забвенья нет;
Всё тут, да тут и человек, и свет,
И смерть, и жизнь, и правда без покрова.
Резец, орган, кисть! счастлив, кто влеком
К ним чувственным, за грань их не ступая!
Есть хмель ему на празднике мирском!
Но пред тобой, как пред нагим мечом,
Мысль, острый луч, бледнеет жизнь земная!
(«Всё мысль да мысль! Художник бедный слова...»)
Мысль художника слова сравнивается здесь с обнаженным мечом и истолковывается как некая вершина всего, как нечто предельное по силе своих возможностей. Перед ней «бледнеет жизнь земная», и тем более «бледнеют» средства других искусств («резец, орган, кисть»).
Бросается в глаза лаконизм этого стихотворения, свойственный и другим лучшим стихам Е.А. Боратынского. Слог поэта может показаться здесь сбивчивым. Однако это чисто внешнее впечатление от своеобразной связи мыслей, примененной Боратынским и позволившей ему спрессовать в небольшой текст целый «клубок» идей. Стихотворение буквально держится на постоянных недоговоренностях и умолчаниях (эллипсисах): «Всё мысль да мысль», «Всё тут, да тут и человек, и свет...» «Резец, орган, кисть!» и др. Глагол единственный раз употреблен лишь в последнем стихе («бледнеет жизнь земная»); впрочем, до этого встречается и единственное деепричастие («за грань их не ступая»). Среди существительных празднует свое абсолютное господство исходная форма слов — именительный падеж (мысль, художник, жрец, человек, свет, резец, кисть, орган и т. д.). Словом, работа с языком тут крайне своеобразная.
Сходные наблюдения можно отнести к другому насыщенному художественным смыслом краткому стихотворению Боратынского:
Предрассудок! он обломок
Давней правды. Храм упал;
А руин его потомок Языка не разгадал.
Гонит в нём наш век надменный,
Не узнав его лица,
Нашей правды современной
Дряхлолетнего отца.
Воздержи младую силу!
Дней его не возмущай,
Но пристойную могилу,
Как уснёт он, предку дай.
(«Предрассудок/ он обломок...»)
В этом произведении об извечной проблеме непонимания потомками культурно-исторического прошлого языковая фактура уже не столь экзотична в плане грамматики. Экзотична, неожиданна и сложна словесная образность: предрассудок именуется «обломком давней правды» и «дряхлолетним отцом» «правды современной», руины обладают «языком», призыв бережно относиться к этим «руинам» «предрассудка» не высказан впрямую, а оформлен метафорическим оборотом «дней его не возмущай» и т. п.1 1
1 Данное стихотворение было излюбленным примером в работах литературоведа Ю.М. Лотмана, у которого оно вызывало оригинальные семиотические и культурологические ассоциации.
О мысли в сфере искусства слова, ее судьбе Боратынский говорит и в других своих произведениях. Например:
Сначала мысль, воплощена
В поэму сжатую поэта,
Как дева юная, темна
Для невнимательного света...
Поэт выражается «сжато», а мысль его «темна», поскольку до него никто ее не знал, «как деву юную». Однако коль скоро она высказана поэтом, происходит постепенное публичное превращение ее в общее место:
Потом, осмелившись, она
Уже увёртлива, речиста.
Со всех сторон своих видна,
Как искушённая жена
В свободной прозе романиста;
Болтунья старая, затем
Она, подъемля крик нахальный,
Плодит в полемике журнальной
Давно уж ведомое всем.
(«Сначала мысль, воплощена...»)
Нетрудно понять, что Е.А. Боратынский является прямым предшественником мастера лаконических форм в поэзии Ф.И. Тютчева на стезе философской поэзии не только в силу общности проблематики, но и в чисто стилевом плане. Некоторые его стихи удивительно напоминают раннего Тютчева:
Чудный град порой сольется
Из летучих облаков;
Но лишь ветр его коснется,
Он исчезнет без следов!
Так мгновенные созданья
Поэтической мечты
Исчезают от дыханья
Посторонней суеты.
Философско-медитативные умонастроения, овладевшие поэтом, любопытным образом сказались на элегии —том жанре, который сделал его имя известным на заре творчества. Незавершенная элегия «Осень» растянута наподобие поэмы и внешне напоминает элегии поэтов предшествующих поколений. Однако глубина и оригинальность размышлений поэта несомненны. Сентябрь и его красно-золотые краски символизируют у поэта закат бурной летней жизни природы, «вечер года». Весьма ярки и словесные пейзажные описания:
И вот сентябрь! замедля свой восход,
Сияньем хладным солнце блещет,
И луч его в зерцале зыбком вод
Неверным золотом трепещет.
Седая мгла виется вкруг холмов;
Росой затоплены равнины;
Желтеет сень кудрявая дубов,
И красен круглый лист осины;
Умолкли птиц живые голоса,
Безмолвен лес, беззвучны небеса!
После картин реальной осени, сельской уборочной страды поэт переходит (начиная с шестой строфы) к лирической теме: герой, метафорически названный «Оратаем жизненного поля», вступает «в осень дней». Герой переживает тяжелую внутреннюю драму:
Один с тоской, которой смертный стон
Едва твоей гордыней заглушен.
Мотив этого внутреннего одиночества героя прямо или косвенно неоднократно возобновляется и далее:
Садись один и тризну соверши
По радостям земным твоей души!
Приближается зима жизни героя:
Зима идет, и тощая земля
В широких лысинах бессилья,
И радостно блиставшие поля
Златыми класами обилья,
Со смертью жизнь, богатство с нищетой, —
Все образы годины бывшей
Сравняются под снежной пеленой,
Однообразно их покрывшей:
Перед тобой таков отныне свет,
Но в нем тебе грядущей жатвы нет!
В «Осени» отчетливым образом не обсуждается стезя поэтического творчества, но иносказательно выраженное усталое чувство не просто «тщеты всего земного», айв первую очередь, чисто творческих порывов героя-поэта, здесь ощутимо.
Е.А. Боратынский не пользовался при жизни широкой известностью. Первый его сборник был благожелательно-выжидающе встречен некоторыми критиками. Затем интерес критики к нему в основном упал. Некоторые авторы активно не принимали его творчество. В данном плане нельзя не указать, прежде всего, на великого русского критика В.Г. Белинского, который редко говорил о его поэзии что-либо положительное. В статье «О стихотворениях г. Баратынского» он писал:
«Несколько раз перечитывал я стихотворения г. Баратынского и вполне убедился, что поэзия только изредка и слабыми искорками блестит в них. Основной и главный элемент их составляет ум, изредка задумчиво рассуждающий о высоких человеческих предметах, почти всегда слегка скользящий по ним, но всего чаще рассыпающийся каламбурами и блещущий остротами»1.
Однако вышеприведенное стихотворение Боратынского искренне понравилось и Белинскому, написавшему, что оно «отличается необыкновенною художностию своих поэтических форм: это истинная творческая красота»2.
1 Белинский В.Г. Собр. соч.: В 7 т. T. 1. М., 1976. С. 189-190.
2 Там же. С. 301.
Растущее литературное одиночество весьма болезненно переживалось поэтом, что называется, знавшим себе истинную цену. Печальные размышления о превратностях поэтической Фортуны ощутимы в таком прекрасном его стихотворении:
Мой дар убог и голос мой не громок,
Но я живу, и на земли мое
Кому-нибудь любезно бытие:
Его найдет далекий мой потомок
В моих стихах: как знать? душа моя
Окажется с душой его в сношеньи,
И как нашел я друга в поколеньи,
Читателя найду в потомстве я.
(«Мой дар убог и голос мой не громок...»)
В некоторых его стихах усматривали сходство с произведениями Пушкина, и тогда раздавались речи о «подражательности» музы Боратынского.
В годы жизни обоих поэтов мимесис — творческое подражание, подражание-соперничество — был широко распространенным явлением. Сам А.С. Пушкин в 1836 г. писал (в рецензии на «Фракийские элегии» поэта-романтика В.Г. Теплякова): «Талант неволен, и его подражание не есть постыдное похищение — признак умственной скудости, но благородная надежда на свои собственные силы, надежда отыскать новые миры, стремясь по следам гения». В своем личном творчестве Пушкин неоднократно следовал этому принципу («байронические» южные поэмы, «Подражания Корану», «Песни западных славян» и др.).
Е.А. Боратынский убежденно проповедовал нечто противоположное:
Не подражай: своеобразен гений
И собственным величием велик;
Доратов ли, Шекспиров ли двойник,
Досаден ты: не любят повторений...
Когда тебя, Мицкевич вдохновенный,
Я застаю у Байроновых ног,
Я думаю: поклонник униженный!
Восстань, восстань и вспомни: сам ты бог!
(«Не подражай: своеобразен гений..,»)
Остроту обсуждаемой в стихотворении проблемы для самого Боратынского можно ощутить, если не забывать, что «малым двойником» Пушкина в глазах многих современных читателей был именно он.
В поэмах Боратынского ряду современников виделись некоторые черты пушкинских поэм (и даже романа «Евгений Онегин»).
В так называемой «финляндской повести» «Эда» поэт стремился пойти, как он сам писал, «новою собственною дорогою», но в ней узнавали своеобразную «северную вариацию» пушкинских южных поэм: Боратынский многое постарался сделать «наоборот», но — наоборот по отношению к образам и сюжетам Пушкина. Кроме того, в образе Эды, соблазненной неким гусаром, как и во всей сюжетной линии поэмы, немало романтических клише (в частности, расхожих мотивов сентиментального романтизма). Тот же Пушкин в эпиграмме «К Баратынскому» намекал на подражание «Эды» поэзии Байрона:
Твоя чухоночка, ей-ей,
Гречанок Байрона милей...
В поэме «Бал» узнавалась переделанная на свой лад онегинская строфа, героя звали Арсений (что напоминало о Евгении), были даже ветреная героиня «с очами темно-голубыми» по имени Ольга и няня главной героини, трагической княгини Нины1. Сюжетные мотивировки в «Бале» могут быть восприняты как натянутые. Такова линия Арсений — Ольга, не говоря уже о мелодраматическом самоубийстве Нины, по прочтении письма Арсения отравившейся в финале.
1 Поэма Боратынского «Наложница» («Цыганка») вызывала критику иного плана — она была воспринята как произведение якобы вульгарно-безнравственное по сюжету и недостаточно отделанное в плане слога; говорилось и о сходстве главного героя Елецкого с Онегиным. Боратынский даже счел нужным ответить на| замечания статьей «Антикритика».
Сам же Е.А. Боратынский, несомненно, видел в себе пушкинского соперника, как бы «альтернативную фигуру», и неоднократно отзывался о его творчестве довольно ревниво (в отличие от Пушкина, бывшего одним из наиболее зорких ценителей его таланта среди современников). Их глубокое внутреннее различие, оригинальность и сила таланта Боратынского стали по-настоящему видны лишь с необходимой исторической дистанции.
Е.А. Боратынский — поэт огромной силы, один из крупнейших художников слова пушкинского времени. Им созданы яркие образцы русской философской поэзии. Боратынский действовал в литературе с обостренной самостоятельностью и, будучи современником А.С.Пушкина, предложил немало собственных художественных решений. Широкая известность пришла к нему с запозданием, однако ныне он заслуженно считается одним из классиков русской поэзии.