Последними крупными поэтами-романтиками, писавшими в 1830-е годы в арзамасских традициях, при всей их внутренней независимости объективно были А. И. Полежаев (на пять лет младше Пушкина, на десять старше Лермонтова) и М.Ю. Лермонтов.
В 1830-е годы арзамасская линия в поэзии заметным образом все более сближалась с литературными приемами становившейся все более общественно популярной художественной прозы. Объективные истоки этого явления были изначально заложены в принципах творчества карамзинистов. Чтобы ощутить последнее, достаточно посмотреть и на составляющие объемный том стихи (в основном сугубо повествовательные) самого Карамзина, и на его поэму «Илья Муромец», и на то, как развивается содержание, как строится сюжет (по образцу прозаических сюжетов, с равномерным вниманием к деталям) в пушкинских поэмах (особенно 1830-х годов), в поэмах Полежаева и Лермонтова.
Александр Иванович Полежаев (1804—1838) — поэт, сын помещика Струйского и крепостной девушки, был вольнослушателем Московского университета. За поэму «Сашка» отдан в военную службу унтер-офицером по личному указанию царя Николая 1. Участвовал во многих сражениях на Кавказе. Умер от туберкулеза, успев узнать, что произведен в прапорщики. Среди стихов А.И. Полежаева «Новая беда» (1825), «Четыре нации» (1827), «Песнь пленного ирокезца» (1828), «Песнь погибающего пловца» (1832), «Цыганка» (1833), «Иван Великий» (1833), «Черные глаза» (1834), «Духи зла» (1834), «Сарафанчик» (1835), «Отчаяние» (1836), «Венок на гроб Пушкина» (1837), «Осужденный» (1837) и др. Полежаев — автор поэм «Эрпели», «Чир-Юрт», «Видение Брута», «Кориолан», «Марий», «Царь охоты».
Судьба Полежаева как поэта была сломана болезненно переживавшейся им солдатчиной. Обстоятельства жизни привнесли в его творчество безысходный трагизм:
Я умру! на позор палачам
Беззащитное тело отдам!
Но, как дуб вековой,
Неподвижный от стрел,
Я недвижим и смел
Встречу миг роковой!
(«Песнь пленного ирокезца»)
Сходные настроения проходят через многие известные произведения Полежаева — «Негодование», «Тюрьма», «Осужденный» и др.
Важное место занимают в Полежаевской поэзии также кавказские мотивы, которые вскоре подхватит и гениально разовьет М.Ю. Лермонтов. Их примерами могут служить повествовательные поэмы Полежаева «Эрпели» и «Чар-Юрт» с характерными для них развернутыми картинами военного быта и боевых действий.
Подобно «Графу Нулину» и «Домику в Коломне» Пушкина, все поэмы Полежаева от «Сашки» до «Кориолана», многие лермонтовские поэмы (например, «Тамбовская казначейша»), имеют характер «повестей в стихах», а то и соответствующие авторские подзаголовки. В принципе, в порядке филологического эксперимента, их сюжеты можно передать прозой почти без потерей в деталях. У Полежаева в этом смысле стоит особняком последняя поэма «Царь охоты», в которой он — явно сознательно — стремится разрушить такую абсолютную повествовательность дроблением сюжета на автономные фрагменты. (Здесь нельзя не вспомнить «роман в стихах» «Евгений Онегин».)
В 1837 г. погиб Пушкин, в 1838 г. не стало Полежаева, в 1841 г. — Лермонтова, и «арзамасская линия» в развитии поэзии пресеклась, как это ранее произошло с «державинской линией» в 1810-е годы (после неожиданной смерти Боброва и ухода в монастырь Шихматова).
Однако романтизм в русской поэзии предпушкинского, пушкинского и лермонтовского времени заведомо не был равнозначен карамзинизму и «арзамасской линии». Данный факт выпукло и ярко проявился именно в 1830-е годы. Русская литературная действительность продемонстрировала тогда, что возможен и совсем иной романтизм.
В 1830 г. поэт и филолог, профессор Московского университета С.П. Шевырев, будучи в Риме, написал стихотворение «Послание к А.С. Пушкину». Он не хотел публиковать его, не показав предварительно самому Пушкину в рукописи. Известно, что оно было передано Пушкину через М. П. Погодина, со слов которого мы знаем, что поэт намерен был написать ответ — «разве только свадьба теперь помешает»1. Затем произведение все же вышло (с цензурными изъятиями) в альманахе «Денница» (М., 1831).
1 Письма М.П. Погодина к С.П. Шевыреву//Русский архив. 1882. № 6. С. 180.
Степан Петрович Шевырев (1806-1864) — поэт, литературный критик, историк литературы; сын саратовского губернского предводителя дворянства, учился в Благородном пансионе при Московском университете, впоследствии стал профессором этого университета и деканом историко-филологического отделения философского факультета. Автор стихотворений «Мысль», «Ночь», «Стансы», «Стены Рима», «На смерть Лермонтова» и др., а также ряда критических статей и филологического труда «История русской словесности» (т. 1—IV) — первого учебника по истории русской литературы. Вместе с М.П. Погодиным издавал журнал «Москвитянин».
В этом стихотворении Шевырев заявляет, что с Пушкиным связаны «Надежды все и слава Руси милой» и называет его «избранником божества», «помазанным Державиным-предтечей». Далее автор переходит к тому, что для него является главным:
Кому ж, певец, коль не тебе, открою
Вопрос, в уме раздавшийся моем
И тщетно в нем гремящий без покою:
Что сделалось с российским языком,
Что он творит безумные проказы!
Тебе странна, быть может, речь моя;
Но краткие его развернем фазы —
И ты поймешь, к чему стремлюся я.
Сей богатырь, сей Муромец Илья,
Баюканный на льдах под вихрем мразным,
Во тьме веков сидевший сиднем праздным,
Стал на ноги уменьем рыбаря
И начал песнь от бога и царя.
Воскормленный средь северного хлада
Родной зимы и льдистых Альп певцом,
Окреп совсем и стал богатырем,
И с ним гремел под бурю водопада.
Здесь необходимо вдуматься, что же именно подразумевается под «российским языком». Речь идет не просто о словаре и грамматике, а о языке как искусстве слова, художественном слоге, реализующемся в писательской деятельности и воплощенном в ее произведениях.
Итак, язык русской поэзии «стал на ноги» благодаря Ломоносову («рыбарю»), поэту и филологу, а затем усилиями Державина («Родной зимы и льдистых Альп певца», а также автора оды «Водопад») сделался богатырем, подобным по мощи Илье Муромцу.
Дальше, говорит Шевырев, поэзия заговорила «чистыми Карамзина устами», речь которого понеслась «Что далее — то глубже и светлей». В итоге, однако, «наш мощный богатырь» оказался «галльскою диетою замучен, //Весь испитой, стал бледен, вял и скучен». (Такой финал ясно указывает, что о «чистых устах» и «светлых речах» Карамзина выше говорилось иронически.)
И мысль на нем как груз какой лежит!
Лишь песенки ему да брани милы;
Лишь только б ум был тихо усыплен
Под рифменный, отборный пустозвон.
Что, если б встал Державин из могилы,
Какую б он наслал ему грозу!
На то ли он его взлелеял силы,
Чтоб превратить в ленивого мурзу?
Иль чтоб ругал заезжий иностранец,
Какой-нибудь писатель-самозванец,
Святую Русь российским языком
И нас бранил, и нашим же пером?
С.П. Шевырев знал и помнил, что Пушкин (его близкий приятель) начинал именно как ученик Карамзина и что он, с другой стороны, крупнейший и авторитетнейший деятель современной литературы. Как следствие, именно Пушкина ему хочется убедить, что русской поэзии пора прекратить заниматься «очищением языка»: оно обернулось для слога поэзии «галльской диетой», обесцветило и ослабило его. Державинский богатырь превратился в «ленивого мурзу», «мысль на нем как груз какой лежит».
Шевырев полагал, что стих карамзинистов — западников, злоупотреблявших логической ясностью и «прозрачностью» стихотворного выражения и недооценивавших богатства народно-разговорной речи, — «слишком хрупок и ломок, чтобы служить оправою полновесному алмазу мысли»1. То, что «легкий» художественный слог карамзинистов объективно не приспособлен для литературного воплощения философско-гражданской проблематики — для «поэзии мысли»! — помимо Шевырева (и раньше его) говорили и другие литературные деятели2.
1 Шевырев С.П. Перечень наблюдателя. Московский наблюдатель. 1837. Ч. XII. №5-8. С. 319-320.
2 См. такого рода примеры в кн.: Минералов Ю.И. История русской словесности XVIII века; он же. Теория художественной словесности.
Ближайшие годы развития поэзии показали, что Шевырев в начале 1830-х годов не был одинок в своей ностальгии по Державину (и державинским принципам работы над языком поэзии, «слогом»).
С 1832 г. начинаются все более систематические публикации и быстро растущая известность Владимира Григорьевича Бенедиктова. Забегая вперед, здесь стоит указать на сделанное этим поэтом автосравнение характера своего творчества с творчеством именно гражданско-философского поэта Державина — в стихотворении «К товарищам детства» (1841). Оно начинается мастерскими картинами дикой природы русского Севера. Бенедиктовские речевые художественные образы зримы и своеобразны:
В краю, где природа свой лик величавый
Венчает суровым сосновым венцом
И, снегом напудрив столетни дубравы,
Льдом землю грунтует, а небо свинцом;
В краю, где, касаясь творений начала,
Рассевшийся камень, прохваченный мхом,
Торчит над разинутой пастью провала
Оскаленным зубом иль голым ребром;
Где — в скудной оправе, во впадине темной,
Средь камней простых и нахмуренных гор
Сверкает наш яхонт прозрачный, огромный —
Одно из великих родимых озер...
От родной природы поэт переходит к главному — явно причисляет себя к державинской школе:
Где лирой Державин бряцал златострунной,
Где воет Кивача «алмазна гора»,
Где вызваны громы работы чугунной,
Как молотом Божьим — десницей Петра;
Где след он свой врезал под дубом и сосной,
Когда он Россию плотил и ковал —
Державный наш плотник, кузнец венценосный,
Что в деле творенья Творцу помогал, —
Там, други, по милости к нам провиденья,
Нам было блаженное детство дано
И пало нам в душу зерно просвещенья
И правды сердечной святое зерно.
Да здравствует севера угол суровый,
Пока в нем онежские волны шумят,
Потомками вторится имя Петрово
И бардом воспетый ревет водопад!
Здесь названы две личности, которые поэт полагает образцом для себя — Державин, бывший олонецким губернатором и написавший оду «Водопад» (где изображен водопад Кивач), и «державный плотник» Петр I (художественно обыгрывается также каламбурное созвучие этого эпитета с фамилией Державин). Тем самым Бенедиктов претендует на статус философско-гражданского поэта, на «поэзию мысли» (в свете этого становится яснее, почему так не любивший его В. Г. Белинский в своих статьях неизменно полемически отказывал его стихам именно в «поэзии мысли»)1.
1 Еще одна причина этого отказывания — внутренняя полемика Белинского с неоднократным его оппонентом С.П. Шевыревым, оценивавшим поэзию Бенедиктова весьма высоко — в частности, утверждавшим, что это поэт «с глубокою мыслию на челе» (Шевырев С. П. Стихотворения Владимира Бенедиктова//Московский наблюдатель. 1835. Август. Кн. 1. С. 493.
Параллельно Бенедиктову в русской литературе 1830-х годов прозвучало творчество еще нескольких поэтов-романтиков, близких ему по духу. Это, прежде всего, Нестор Васильевич Кукольник (1809— 1868), Федор Николаевич Менцов (1818—1848), Андрей Иванович Подолинский (1806—1886) и Виктор Григорьевич Тепляков (1804 — 1842). В советское время их работа в литературе получала различные терминологические характеристики. Одна из них — поэты «неистового романтизма». Это выражение легко понять: на фоне «ясности» и «прозрачности» поэзии авторов «арзамасской» ориентации творчество этой группы поэтов могло производить впечатление определенной дисгармонии. Необходимое представление об образно-метафорипеском ряде, характерном для «неистового романтизма», может дать вышецитированное стихотворение Бенедиктова «К товарищам детства» (особенно его «пейзажное» начало).
Полномасштабного возрождения в поэзии «державинской линии» в результате деятельности вышеназванных авторов, как известно, не получилось. Основная причина тут состояла в том простом обстоятельстве, что среди вышеназванных не оказалось ни одного великого таланта. В то же время это были небезынтересные поэты.
В. Бенедиктов представлял собой вообще крупную фигуру — он был поэтом, как минимум, уровня Полежаева и притом популярнейшим поэтом середины — второй половины 1830-х годов.