Владимир Григорьевич Бенедиктов (1807—1873) родился в Петербурге, но его детство прошло в Петрозаводске, где он закончил Олонецкую губернскую гимназию. Впоследствии Бенедиктов поступил во 2-й кадетский корпус в Петербурге. Из этого учебного заведения он был выпущен «первым по успехам» в гвардию. Затем молодому офицеру довелось участвовать в польской кампании, и он получил орден за храбрость. Однако, вскоре выйдя в отставку, он впоследствии старательно и успешно служил в Министерстве финансов и банковской системе.
Стихотворения В.Г. Бенедиктова «Утес» (1832), «Наездница» (1835), «Кудри» (1835), «К отечеству и врагам его» (1855), «Война и мир» (1857) и другие нравились многим читателям, хотя, как и его творчество в целом, паралллельно вызывали в других реакцию протеста. Обычным упреком по адресу Бенедиктова было указание на вкусовые погрешности.
Независимо от конкретных удач и неудач в целом В.Г. Бенедиктов был, несомненно, поэтом большого мастерства. Так, в его стихотворении «Вальс» (1840) особыми тонкими приемами «словесной живописи» воссоздается динамика светского бала:
Всё блестит: цветы, кенкеты,
И алмаз, и бирюза,
Ленты, звезды, эполеты,
Серьги, перстни и браслеты,
Кудри, фразы и глаза.
Внешне цитированное выглядит как простой перечень, вводимый обобщающим оборотом «все блестит». Но на самом деле слово «блестит» не раз меняет тут свой смысл. Блестят цветы и алмазы, но блестят кудри и глаза, блестят и остроумные светские фразы. Компактно и зримо обрисован ряд блестящих кавалеров («Ленты, звезды, эполеты» — подразумеваются не дамские, а орденские ленты) и соответственный ему ряд блестящих светских дам («Серьги, перстни и браслеты»).
Всё в движенье: воздух, люди,
Блонды, локоны, и груди,
И достойные венца
Ножки с тайным их обетом,
И страстями и корсетом
Изнуренные сердца.
Оборотом «все в движенье», параллельным обороту «все блестит», после компактной картины всеобщего блеска вводится столь же компактно нарисованный словесный образ движения. Неожиданно и зорко поэт прежде всего подмечает, что движется воздух, и только затем переключается на более ожидаемое — движение людей, частей одежд и человеческих тел.
Далее сюжет развивается.
Круг вальса редеет:
Бурей вальса утомленный
Круг, редея постепенно,
Много блеска своего
Уж утратил. Прихотливо
Пары, с искрами разрыва,
Отпадают от него...
Наэлектризованная эмоционально взвинченная атмосфера бала еще раз превосходно передана здесь одной единственной деталью: отделяющиеся от круга пары точно отрываются от находящейся под током электрической цепи, так что почти зримо вспыхивают «искры разрыва». И вот в конце концов в центре опустевшего круга летит в вальсе единственная пара. Ее кружение подсказывает новый неожиданный поворот сюжету. Фантазия поэта воспаряет в космогонические сферы:
Вот осталась только пара,
Лишь она и он. На ней
Тонкий газ — белее пара,
Он — весь облака черней.
Гений тьмы и дух эдема,
Мнится, реют в облаках,
И Коперника система
Торжествует в их глазах.
В сфере радужного света
Сквозь хаос, и огнь, и дым
Мчится мрачная планета
С ясным спутником своим.
Эта «натурфилософская» образность в заключение тоже претерпевает смысловую метаморфозу. Сюжет возвращается от космических ассоциаций в «человеческий» план. «Мчится мрачная планета С ясным спутником своим» — явное художественное иносказание: энергично намечаются образы хищника и жертвы (причем поэтом путем игры словесно-текстовыми последовательностями, переменой мест обоих персонажей сознательно усложнено решение вопроса, «кто есть кто»).
Богатство и новизна литературной техники Бенедиктова, гибкость и непростота его художественных решений очевидны. Он как поэт был ритмически раскрепощен и умел придать своим поэтическим сюжетам неожиданные оригинальные повороты. Он был смел (порою чересчур смел ) в поэтической эротике, но все же не срывался в явную пошлость.
Будучи весьма чуток к образно-художественному потенциалу языка, Бенедиктов буквально рассыпает повсюду в своих стихотворениях яркие метафоры, непринужденно вводит поэтические неологизмы («безверец», «волнотечность», «мирохозяин», «просторожденец», «яичность» и др.)1. При этом, поскольку поэта следует судить «по законам, им самим над собой поставленным», не забудем приводившееся выше его автосравнение характера своего творчества с творчеством великого русского гражданско-философского поэта Державина — в стихотворении «К товарищам детства».
1 См.: Полонский Я.П. Алфавитный список слов, сочиненных В.Г. Бенедиктовым... встречающихся в его стихотворениях//Стихотворения В. Бенедиктова в 3 томах, посмертное издание под ред Я.П. Полонского. Спб., 1883—1888. T. 1. С. XLV— XLVII.
С.П. Шевыревым не раз противопоставлялся карамзинистам Державин с его «трудным» слогом, единственно пригодным, по мнению Шевырева, для философской «поэзии мысли». Шевырев стремился и в современности найти близких себе по духу поэтов, и с середины 1830-х годов ориентировался в этом плане прежде всего на Бенедиктова. Бенедиктов был автором с «трудным» слогом и в лучших своих стихах пытался обретать граждансько-ораторские интонации, пиитически «парить» по-державински — что и проявилось в стихотворении «К товарищам детства».
Резко отрицательно относился к творчеству Бенедиктова В.Г Белинский. Поистине уничтожающий его отзыв был приурочен к выходу «второго издания первой части» сочинений поэта и назывался «Стихотворения Владимира Бенедиктова» (1842). Критик здесь пишет буквально следующее:
«О достоинстве и значении поэзии г. Бенедиктова спор уже кончен; самые почитатели его согласятся, что он то же самое в стихах, что Марлинский в прозе. Подражать тому и другому невозможно: оба они, и г. Бенедиктов и Марлинский, оригинальны и самобытны даже в самых недостатках своих. Точно так же, как гениальные, великие поэты выражают своими творениями крайность какой-нибудь действительной стороны искусства или жизни, — так они гениально выразили, один в стихах, другой в прозе, крайность внешнего блеска и кажущейся силы искусства, чуждой действительного содержания, а следовательно, и действительной жизненности».
Надо признать, что даже А.А. Бестужев-Марлинский (осужденный декабрист, то есть революционер) воспринимался в советском литературоведении как автор несколько настороженно. Основной причиной этого было именно неприятие его творчества Белинским. Произведения этого крупного писателя-романтика издавались редко.
Заметно, что в процитированной статье Белинский вынужден, как бы отвечая поклонникам творчества Марлинского и Бенедиктова (в то время весьма многочисленным), признать за обоими некую «гениальность» — которую он тут же, снижая смысл слова, с профессиональным мастерством подает как «внешний блеск» и «кажущуюся силу». Далее критик дает такое неожиданное ироническое объяснение читательской популярности и «авторитетности» обоих писателей:
«Вообще, должно заметить, что поэты, подобные Марлинскому и гг. Бенедиктову, Языкову, Хомякову, очень полезны для эстетического развития общества. Эстетическое чувство развивается чрез сравнение и требует образцов даже уклонения искусства от настоящего пути, образцов ложного вкуса и, разумеется, образцов отличных. Поэты, которым суждено выражать эту сторону искусства, тщетно стали бы пытаться отличиться в другой какой-нибудь стороне искусства; особенно для них недостижима целомудренная и возвышенная простота. Вот почему они держатся однажды принятого направления. И хорошо делают: будучи верны ему, они всегда будут блестеть, всегда будут иметь свою толпу почитателей, и как теория, так и история искусства всегда будет, в нужных случаях, ссылаться на них как на авторитеты в известных вопросах науки изящного, — тогда как ни та, ни другая и знать не хочет обыкновенных талантов в сфере истинного искусства».
Начав творчество со стихотворной эротики, Бенедиктов рано обнаружил, что ему свойственны и интонации крупного гражданского поэта. Второй взлет его популярности пришелся на середину 1850-х годов. Тогда он выступил с циклом гражданских стихов на гребне обуревавших русское общество патриотических настроений, связанных с Крымской войной и героической обороной Севастополя.
Как гражданский поэт Бенедиктов развернулся в середине 1850-х годов, то есть когда Белинского уже не было в живых. Трудно упрекнуть его стихи данного периода в «отсутствии мысли» (разве лишь в проявляющейся время от времени некоторой ее декларативности, впрочем, отчасти компенсируемой неподдельной искренностью). Будучи прекрасным декламатором, Бенедиктов в период Крымской войны регулярно выступал с публичным чтением своих стихов. Поэт Я.П. Полонский вспоминал о Бенедиктове в этой роли: «Читал стихи (свои. — Ю.М.) Бенедиктов превосходно, и все, что он читал, казалось хорошим и увлекательным»1
1 Полонский Я.Л. Владимир Григорьевич Бенедиктов//Стихотворения Бенедиктова. T. I. Спб., 1883. С. XXVI.
Хорошо известно, что передача произведений некоторых поэтов (Ломоносов, Державин, Маяковский и др.) опытным чтецом-декламатором позволяет аудитории лучше и глубже их понять, вникнуть в нюансы, ускользающие при чтении. Этот смысловой эффект связан с тем, что данные авторы активно используют устно-разговорные средства и интонации. Существующая орфографическая символика рассчитана на передачу книжно-письменной речи — то есть в силу объективных причин никак не приспособлена для задач письменного воспроизведения смысловых нюансов устной речи.
Записанные на бумаге стихи, в которых были интенсивно применены устно-разговорные средства, отчасти уподобляются нотам. Для одних, специально подготовленных людей, эти поэтические «ноты» и на бумаге «звучат», для других же они становятся «музыкой», обретают художественное звучание, лишь когда подключается исполнитель (в данном случае не музыкант, а декламатор). Он восстанавливает все необходимые интонационные средства и паузы, а также весьма важные для передачи деталей содержания паралингвистические факторы (мимика, жесты, позы и т. п.). Не случайно поэты, творчески сориентированные на «звучащее слово», нередко бывают хорошими декламаторами. С этим следует соотнести огромный интерес к декламации Державина — по воспоминаниям С.Т. Аксакова, Державин, узнав, что юный Сережа Аксаков обладает декламационным даром, без конца заставлял исполнять державинские произведения1. Бенедиктов был сам себе декламатором, и современники запомнили в его исполнении, например, следующее стихотворение:
Русь — отчизна дорогая!
Никому не уступлю, —
Я люблю тебя, родная,
Крепко, пламенно люблю.
В чудном звоне колокольном
На родной Москве-реке
И в родном громоглагольном
Мощном русском языке.
И в стихе веселонравном,
Бойком, стойком, как ни брось,
Шибком, гибком, плавном, славном,
Прорифмованном насквозь...
1 Аксаков С.Т. Знакомство с Державиным//аксаков С.Т. Собр. соч.: В 4 т. Т. 2. М., 1955. С. 314-336.
Слова о любви к отчизне тут носят несколько общий характер. Но трудно остаться равнодушным к блестящей образно-художественной характеристике «громоглагольного» родного языка и русского «веселонравного» «прорифмованного насквозь» стиха. Здесь каждый эпитет неотразимо точен.
Я люблю тебя тем пуще,
Что, прямая как стрела,
Прямотой своей могущей
Ты Европе немила.
Не из трусости мы голос,
Склонный к миру, подаем:
Нет! Торчит наш каждый волос
Иль штыком, или копьем.
Нет! Мы стойки. Не Европа ль
Вся сознательно глядит,
Как наш верный Севастополь
В адском пламени стоит? <и т. д.>
К Отечеству и врагам его», 1855)
Так в дни постигших тогда Отечество испытаний с новой силой прозвучал голос Бенедиктова. Творческая способность была им сохранена до конца жизни, и он не прекращал работы, когда его постигло читательское забвение (кроме сочинения собственных стихов, переводил, в основном с оригинала, зарубежных поэтов).
Когда его забывали читатели, о нем еще долго продолжали помнить пародисты — лишнее свидетельство яркого своеобразия его стихов, их «заметности». Образ Козьмы Пруткова в значительной мере был навеян его создателям братьям Жемчужниковым и А.К. Толстому портретным обликом В.Г. Бенедиктова (он выглядел в жизни по-прутковски невзрачно — хотя, в отличие от пародийного портрета Козьмы Пруткова, Бенедиктов на своих портретах держится скромно, не принимая никаких напыщенных «романтических» поз).