Речь идет о Николае Алексеевиче Некрасове (1821 — 1876) и его раннем творчестве — прежде всего, о первом сборнике стихов «Мечты и звуки» (1840).
Широко известно об отрицательной рецензии на этот сборник В.Г Белинского (в ней критик называет автора «посредственностью»). Мало кто знает, что почти одновременно с этой рецензией Белинского о «Мечтах и звуках» был опубликован положительный, почти восторженный и, как показала жизнь, прозорливый отзыв поэта и критика Ф.Н. Менцова, писавшего про Некрасова, что «русская поэзия приобрела в нем один из тех свежих и сильных талантов, которые много обещают в будущем»1.
Впрочем, и рецензию Белинского люди представляют себе в основном понасылшке. Между тем эта краткая рецензия представляет собой весьма своеобразный текст. Критикуемому лицу в нем не дается слова — ни одной цитаты из стихов Некрасова не приводится. Это прием опытного полемиста, явно не желающего, чтобы какой-либо читатель все же заинтересовался процитированными стихами и прочел книгу, чтобы убедиться, так ли уж плохи остальные. Применение такого приема значит: критик чувствует, что цитирование для его утверждений опасно — цитата может дезавуировать его мысль об их «посредственности» (действительно, по многим местам в этих юношеских — то есть, разумеется, в ряде отношений еще незрелых! — стихах можно угадать руку будущего мастера). И подобные приемы, и сама безжалостность тона критика в отношении первой книги никому не известного юноши-поэта связаны с тем, что борьба тут ведется не столько с Некрасовым, сколько с уже активно действующими в литературе поэтами «неистового романтизма» (прежде всего, с Бенедиктовым)2.
В книге юноши Некрасова «Мечты и звуки» более сорока стихотворных произведений, принадлежащих к основным жанрам лирики того времени и написанных в 1838—1839 гг.3
1 Журнал Министерства народного просвещения. 1840. Ч. 27. № 7. Отд. VI. С. 63-64.
2 См. подробный анализ рецензии В.Г. Белинского в кн.: Минералов Ю.И. История русской литературы XIX века (1840— 1860-е годы). М., 2003.
3 Сюда относятся стихотворения «Мысль», «Безнадежность», «Человек», «Смерти», «Поэзия», «Моя судьба», «Два мгновения», «Изгнанник», «Рукоять», «Жизнь», «Колизей», «Ангел смерти», «Встреча душ», «Истинная мудрость», «Земляку», «Горы», «Злойдух», «Незабвенная», «Турчанка», «Сомнение», «Песня», «Покойница», «Землетрясение», «Ворон», «Рыцарь», «Водяной», «Пир ведьмы», «Непонятная песня», «Незабвенный вечер», «Могила брата», «Вчера, сегодня», «Ночь», «Дни благословенные», «Загадка», «Обет», «Красавице», «Тот не поэт», «Песня Замы», «Час молитвы», «Смуглянке», «Весна», «Сердцу», «Признание», «Разговор».
Некоторые из этих стихотворений до выхода в сборнике были помещены Некрасовым в периодике.
Разумеется, в «Мечтах и звуках» перед нами непривычный Некрасов. Притом это еще совсем юный поэт. Тут немало подражаний стихам Бенедиктова — например, «К черноокой»:
Черный глаз и черный волос —
Всё не наших русых дев,
И томительный твой голос
Сыплет речь не нараспев. <и пр.>
(Ср. с бенедиктовским стихотворением «Черные очи»)
В этой книге Некрасова есть мистические баллады в духе сюжетов Жуковского (но по принципам лепки языкового образа далекие от карамзинизма). Например, такова баллада «Ворон»:
Не шум домовых на полночном пиру,
Не рати воинственной топот —
То слышен глухой в непробудном бору
Голодного ворона ропот.
Пять дней, как, у матери вырвав дитя,
Его оглодал он, терзая,
И с тех пор, то взором в дубраве следя,
То в дальние страны летая,
Напрасно он лакомой пищи искал И в злобе бессильной судьбу проклинал. <и пр.>
Благодаря первой книге очевидно, что будущий великий поэт-реалист изначально тяготел к ярко метафорической, эмоционально приподнятой романтической стилевой палитре, а также, что видно по ряду текстов, к отображению в стихах христианских идей и мотивов («Жизнь», «Ангел смерти», «Встреча душ», «Злой дух», «Землетрясение» и др.)1.
1 Присутствие подобных мотивов лишний раз объясняет, почему в СССР, в условиях антирелигиозной пропаганды, первая книга Некрасова, по сути, замалчивалась: дело было не столько в ее «слабости» (хотя именно это выставлялось ей в упрек), сколько в том, что она диссонировала с образом великого русского гражданского поэта, борца с самодержавием и т. п.
Вероятно, и без пережитого им критического удара «на старте» начавший как поэт-романтик Некрасов эволюционировал бы в реалистическом направлении, но более мягко, постепенно — и, скорее всего, в той или иной мере сохранил бы свою яркую метафорику, броскость и силу внешней формы, которые есть в стихах первой книги (напомним, что Некрасова не раз упрекали потом именно в бедности формы).
Отрицательным отзывом Белинского он был настолько травмирован, что вторую свою книгу издал лишь через пятнадцать лет, явившись в ней уже тем Некрасовым, которого знает каждый. (Во второй половине 1840-х годов он, как известно, в основном проявлял себя в качестве все более знаменитого журналиста, редактора и соиздателя «Современника» — хотя время от времени печатал в периодике стихотворные фельетоны и стихи на злободневные современные сюжеты. Эти его поэтические публикации, видимо, казались публике занятием побочным — и Некрасова мало кто воспринимал как поэта до середины 1850-х, то есть до выхода второй книги.) Тем самым приходится заключить, что естественный ход развития Н.А. Некрасова как поэта вначале оказался нарушен: его искривила неблагоприятная жизненно-историческая случайность.
Итак, Некрасов-поэт, выпустивший в 1840 г. первую книжку — по-юношески неровную, но, вопреки рецензии В.Г Белинского, яркую и многообещающую, на долгие годы ушел в тень. Он не стал возобновителем «державинской линии» в русской литературе. Однако к книге Н.А. Некрасова «Мечты и звуки» пора начать относиться не как к неправдоподобно-анекдотической «неудаче», а как к первой, то есть ранней, книге великого поэта.
Романтики 1830-х, казалось бы, должны были ощущать себя продолжателями дела романтиков 1820-х и действовать подобно им — быть последователями Карамзина и «Арзамаса», упиваться байронизмом и пр. Однако они (за исключением Полежаева, Лермонтова и некоторых их подражателей) не ощущали своей творческой связи с данными явлениями, были настроены в их отношении критично и стремились «через поколение» вернуться к Державину и его новаторским поискам. Этот порыв не был достаточно силен (среди поэтов «неистового романтизма» не оказалось своего Пушкина или Лермонтова), но филологически он весьма характерен и информативен. Вопреки сложившемуся стереотипу, деятельность этого поколения поэтов-романтиков (Бенедиктов, Кукольник, Менцов, ранний Некрасов и др.) заслуживает самого внимательного и уважительного изучения.