(1783— 1837) как писатель неразрывно связан с «Беседой любителей русского слова». Это едва ли не лучший поэт данного сообщества (постригшись в монахи под именем Аникиты, он рано ушел из литературы). «Беседу» одухотворяли колоритная личность и кипучая славянофильская деятельность покровительствовавшего Шихматову Александра Семеновича Шишкова. Державин участвовал в заседаниях «Беседы», публиковался в ее «Чтениях» и предоставлял для ее заседаний свой дом, но сохранял по отношению к ней некоторую дистанцию.
Важнейшие произведения Шихматова — поэма «Пожарский, Минин, Гермоген, или Спасенная Россия» (1807) и эпическая поэма «Петр Великий» (1810).
Поэт М.А. Дмитриев в своих воспоминаниях «Мелочи из запаса моей памяти» говорит:
«Между поэтами Державинской беседы не должен быть забытым кн. Сергей Александрович Шихматов, бывший потом иноком под именем Аникиты. Его Песнь Сотворившему вся исполнена картин великолепных, представленных языком звучным, ясным и соответствующим высоте предмета. У нас многое хорошее или не пользовалось в свое время известностию, потому что не подходило под общий тон своего времени, под направление господствующего вкуса; или забыто теперь... И потому я нахожу особенное удовольствие воздавать справедливость всему, чему не была она воздана в свое время...
Князь Шихматов отличался, между прочим, богатыми рифмами и тем, что избегал рифм на глаголы. А.Ф. Воейков говорил очень забавно, что он “у кн. Шихматова крадет иногда рифмы; но что у такого богача не грех и украсть”; а Батюшков в своей пародии “Певца” Жуковского назвал его “Шихматов безглагольный” что значит просто: не употребляющий рифм на глаголы. В приведенном мною выше отрывке Батюшкова из “Видения на брегах Леты” стих “Они Пожарского поют” и следующий за ним относятся тоже к поэме кн. Шихматова, которой заглавие я упомянул перед этим, исчисляя его сочинения1».
1 Дмитриев МЛ. Соч. С. 283.
Характерно, что осведомленный мемуарист называет здесь «Беседу любителей русского слова» державинской (а не шишковской): М.А. Дмитриев знал, что Державин был ее идейной опорой, как играл аналогичную роль в «Арзамасе» Карамзин, — хотя официально оба они не занимали в обоих сообществах руководящих позиций.
С.П. Жихарев оказался участником первых собраний того круга литераторов, из которого вскоре получилась «Беседа». В своем дневнике от 3 февраля 1807 г. он записал:
«А.С. Шишков приглашал князя Шихматова прочитать сочиненную им недавно поэму в трех песнях “Пожарский, Минин и Гермоген”; но он не имел ее с собою, а наизусть не помнил, и потому положили читать ее в будущую субботу у Гаврилы Романовича (Державина. — ЮМ.). Моряк Шихматов необыкновенно благообразный молодой человек, ростом мал и вовсе не красавец, но имеет такую кроткую и светлую физиономию, что, кажется, ни одно нечистое помышление никогда не забиралось к нему в голову. Признаюсь в грехе, я ему позавидовал: в эти годы снискать такое уважение и быть на пороге в академию... За ужином, обильным и вкусным, А.С. Хвостов с Кикиным начали шутя нападать на Шихматова за отвращение его от мифологии, доказывая, что это непобедимое в нем отвращение происходит от одного только упрямства, а что, верно, он сам чувствует и понимает, каким огромным пособием могла бы служить ему мифология в его сочинениях. “Избави меня Боже,— с жаром возразил Шихматов,— почитать пособием вашу мифологию и пачкать вдохновение этой бесовщиной, в которой, кроме постыдного заблуждения ума человеческого, я ничего не вижу. Пошлые и бесстыдные бабьи сказки — вот и вся мифология. Да и самая-то древняя история, до времен христианских — египетская, греческая и римская — сущие бредни, и я почитаю, что поэту-христианину неприлично заимствовать из нее уподобления не только лиц, но и самых происшествий, когда у нас есть история библейская, неоспоримо верная и сообразная с здравым рассудком. Славные понятия имели эти греки и римляне о Божестве и человечестве, чтоб перенимать нелепые их карикатуры на то и другое и усваивать их нашей словесности!”
Образ мыслей молодого поэта, может быть, и слишком односторонен, однако ж в словах его есть много и правды1».
1 Жихарев С.П. Записки современника. С. 351—352.
В следующую субботу в доме Державина чтение поэмы состоялось (декламировал ее не сам автор, а А.С. Шишков). Жихарев записал в дневнике:
«Развернув тетрадь, князь приготовился было читать ее, но А.С. Шишков не дал ему разинуть рта, схватил тетрадь и сам начал чтение. Стихи хороши, звучны, сильны и богатство в рифмах изумительное: автор вовсе не употребляет в них глаголов, и оттого стихи его сжаты, может быть даже и слишком сжаты, но это их не портит. Не постигаю, как мог он победить это затруднение, составляющее камень претыкания для большей части стихотворцев. <...> Шишков читал творение своего любимца внятно, правильно и с необыкновенным одушевлением. Я от души любовался седовласым старцем, который так живо сочувствовал красоте стихов и передавал их с такою увлекательностью: судя по бледному лицу и серьезной его физиономии, нельзя было предполагать в нем такого теплого сочувствия к поэзии. Я запомнил множество прекрасных стихов...»1
1 Жихарев С.П. Записки современника. С. 358.
К слову сказать, «седовласому старцу» Шишкову на тот момент было всего лишь 52 года.
С. Шихматов в этом своем произведении предстает как даровитый продолжатель русской одической традиции XVIII в.:
Порвите все свои заклепы,
Развейте ужас, что я рек,
О ветры, волн цари свирепы!
Пожарский с россами притек,
И россы с ним непобедимы!
Уже там сильною рукой
Готовит помощь Трубецкой;
Отвсюду смертью обстоимы,
Враги еще возносят рог,
Надежны на свою твердыню;
Вещают их уста гордыню,
И сердце буйное: несть Бог.
Но се — как пруги ненасытны,
Скопившись тучею густой,
Летят на нивы беззащитны,
Пленяясь жатвою златой,
Пожрать надежду земледельцев —
Бегут сарматы без числа,
Из челюстей исхитить зла
Москвы погибельных владельцев,
Прибавить россам годы бед.
Примчались—разлились в долине,
О нашей хвалятся кончине
И строят знаменья побед.
Мечтающи полсвета вскоре
Послышать в узах под собой,
Столпившись, восшумев как море,
Идут начать с Пожарским бой.
О собственно литературно-эстетических взглядах Шихматова можно получить представление из его стихотворения «Приглашение друзей на вечернюю беседу» (1809):
Потом начнем судить, пристрастия отстав,
Как складным делать слог, — и примем за устав
Обычаю отнюдь не покоряться духом,
Но искушать слова и разумом и слухом;
Вернее в дни сии держаться старины;
Хоть можно иногда, без смертныя вины,
Легохонько сметать пыль с древности языка.
Беды в ceto деле нет — да в том беда велика,
Что мы, с№тая пыль, сдираем красоту
И любим без ума чужую нищету,
Презрев несметные отцов своих богатства.
Поэт не против новизны — он против того, чтобы под ее эгидой внедрялась в культуру «чужая нищета», «сдирающая красоту» и «несметные богатства» русского поэтического языка.
Державин, по воспоминаниям С.П. Жихарева, возвращаясь после вышеописанных чтений, «отозвался о князе Шихматове, что “он точно имеет большое дарование, да уже не по летам больно умничает”»1.
А для А.С. Шишкова Шихматов был примерно тем же, чем для Державина Семен Бобров, — главной поэтической «надеждой». По воспоминаниям С. Т. Аксакова, Шишков находил в его произведениях «такие красоты, каких немного у Державина, да и у Ломоносова»2.
Наконец, вспомним еще раз, что «Шихматов и Пушкин» казались равновеликими фигурами такому опытному литературному критику и яркому поэту, как В.К. Кюхельбекер3.
1 Жихарев С.П. Записки современника. С. 353.
2 Аксаков С.Т. Воспоминание об Александре Семеновиче Шишкове///Аксаков С.Т. Собр. соч.: В 4 т. Т. 2. М., 1955. С. 273.
3 Из недавних исследований творчества Шихматова см.: Воронин Т.Л. Творчество С.А. Ширинского-Шихматова. Автореферат дисс. канд. филол. наук. М., 2002.
Острое противоборство «Беседы любителей русского слова» и «Арзамаса», как и взаимные отличия собственного словесно-художественного творчества его конкретных участников, напоминают, что различные индивидуальные стили — не просто средство выражения, а средство «преобразования» мысли; причем по своей способности к такому преобразованию они заведомо неравны. Это обстоятельство отразилось, например, во взаимных отличиях стилей представителей «трудного слога» (державинская школа) и представителей «легкого» слога (карамзинистов). Первые ориентировались на особенности слога художников, у которых ассоциативные связи резко доминируют над причинно-следственными, логическими (прежде всего, сказанное касается Державина). «Ясность слога», за которую выступали вторые, склонялась все же к чисто логической проясненности. Это ограничивало семантические возможности индивидуальных художественных стилей последователей Карамзина. Вышеупомянутое противоборство, как мы уже оговаривались, несводимо к борьбе вокруг вопроса о «старом и новом слоге».
Державинская школа ориентировалась не только и не столько на старые слова и церковнославянизмы, сколько на особенности современной устно-разговорной речи со свойственным ей паратактическим развертыванием содержания, с ее эллипсисами, анаколуфами, инверсиями и т. п.; напротив, карамзинисты прививали русской поэзии «органический» синтаксис, характерный для книжно-письменной речи индоевропейских языков (особенно для сферы аргументированного рассуждения), отличающийся гипотактическим строем. Объективно судя, карамзинисты возобновили основные сумароковские принципы работы над художественным словом1
1 Впрочем, если Сумароков, говоря о «вычистке языка», призывал опираться на его национальные, русские ресурсы, то карамзинисты предполагали «очищать язык» также путем импортирования слов и калькирования оборотов из западноевропейских языков (галлицизмы, германизмы и т.п.). См.: Минералов Ю.И. История русской словесности XVIII века. М., 2003.
Устно-разговорная ориентация в развертывании содержания резко повышала ассоциативность художественного мышления; делала тексты произведений семантически «сгущенными», затрудненными для восприятия. Книжно-письменная ориентация приводила к логизации художественного содержания; даже к сближению поэзии (в плане семантической организации) с прозой, и не только художественной (эволюция Карамзина в ученого-историка).
При этом весьма интересно, что и современниками и самими представителями «легкого слога» отмечался факт невыразимости средствами их стилистики определенных тем и идей. Забегая вперед, отметим, что поэты, начинавшие свою деятельность как последователи Карамзина, действительно сталкивались с тем, что их «расслабленные» в образно-метафорическом плане стихи, содержание которых плавно развивается от причины к следствию, оказываются неприспособленными к развертыванию определенного рода проблематики.
Так, в этой неприспособленности был убежден П.А. Вяземский, писавший в автобиографических заметках: «Еще один мой недостаток: не обращено внимания на то, что не все может и должно выражаться поэтическим языком. Стих капризен и щекотлив: он не все выдерживает.... (курсив мой. — Ю.М.) Мысль может быть и правильная и даже блестящая, но рифмою оседланная, она теряет цену свою, а поэзии цены не придает»1.
1 Вяземский П.А. Соч.: В 2 т. Т. 2. М., 1982. С. 264.
Поэт Сергей Никифорович Марин (1776—1813), который славился остроумием своих пародий и эпиграмм, ядовито писал, что сам Карамзин «список послужной поэмой называет». Эта стихотворная реплика явно намекает на некую особенность карамзинского слога — не отсутствие таланта в авторе, но на чуждость его стихотворных произведений поэзии как таковой. Послужной список, если уж взяться анализировать маринское уподобление, предполагает сухость, «канцелярность», логизированность выражения. Нечто подобное литературные противники и усматривали в Карамзине. Надо признать, что кое-какие основания для этого были.
В повествовательных стихах карамзинистов, неуклонно выдерживающих причинно-следственные связи, прибавилось легкости, ясности и логики, но резко убавилось ассоциативной неожиданности, образно-художественной многозначительности. Из них ушло не просто буйство красок, ушла даже не «неожиданность» метафор — ушло, прежде всего, то, что передается в словесном искусстве функционально плодотворно примененными сложными и простыми метафорами и ассоциативными «поворотами» развития содержания: ушла «планетарная» масштабность событий, военных и гражданских, философско-художественная глубина их осмысления, ушла духовно-философская проблематика (требующая не столько силы доводов, сколько внутренней убежденности, сердечного горения), ушла энергия, сочетавшаяся с краткостью. Все это раньше было в поэзии великого Державина.
Любопытные соображения высказал в начале XIX в. поэт и филолог А.Ф. Мерзляков, писавший, что «самая гладкость и легкость суть качества относительные, а не существенные. Стихотворец так же может быть иногда и тяжелым, и шероховатым, как быстрым и легким, по собственному его намерению, и это есть дело его искусства, а не погрешность»1.
Споры представителей «трудного слога» и «легкого слога» прекратила сама жизнь. Умер Бобров, постригся в монахи и ушел из литературы Ширинский-Шихматов, умер и «старик Державин». Без них «дружина славян» быстро заглохла. В «Арзамасе» же вызревал великий талант — принятый туда после окончания лицея под прозвищем Сверчок (персонаж стихов Жуковского) юный А.С. Пушкин2. В результате «арзамасская» линия надолго возобладала в литературе.
1 Мерзляков А.Ф. О вернейшем способе разбирать и судить сочинения, особливо стихотворные, по их существенным достоинствам// Литературная критика 1800-1820-х годов. М., 1980. С. 195.
2 Все члены «Арзамаса» носили аналогичные прозвища по именам героев поэзии Жуковского (сам он был Светланой, Батюшков — Ахиллом, Орлов — Рейном, Вяземский звался Асмодеем, а тоже входивший в это общество «свободомыслящих личностей» малоприятный Ф.Ф. Вигель Ивиковым Журавлем и т. п.).