Иван Андреевич Крылов — поэт, прозаик, драматург; сын армейского офицера, после смерти отца с десятилетнего возраста был канцелярским служащим, кормильцем матери и брата, получив основное образование самоучкой (фактически самоучкой выучился также виртуозно играть на скрипке). В 1780-е годы стал пробовать силы в драматургии, написав комическую оперу «Кофейница» (1783, опубликована в 1868 г.), затем еще несколько произведений в этом жанре и трагедию «Филомела». В 1789 г. в Петербурге издавал (совместно с И.Г. Рахманиновым) сатирический журнал «Почта духов», затем журналы «Зритель» и «Санкт-Петербургский Меркурий».
В 1802 г. «Почта духов» была переиздана. В ней в сатирических целях имитируется переписка различных сверхъестественных существ — название издания отталкивалось от названия сатирического журнала писателя Федора Эмина «Адская почта, или Переписки Хромоногого беса с Кривым» (1769). Крылов был автором многих из этих «писем» (видимо, писем гномов).
Повесть «Каиб» (1792) частью развивает принципы традиции «философских повестей» Вольтера и «Персидских писем» Монтескье, частью пародирует их. В ней также есть элементы сатиры на деспотизм, сочетающиеся с пародией на сатиру — вернее, на сатирические «штампы». В повести есть и позитивные идеи нравственного характера, мастерски вплетаемые в сюжет о скучающем восточном деспоте Каибе, который однажды спас от своего кота мышь, превратившуюся затем «в прекрасную женщину» и отправившую Каиба в тяжелые и опасные странствования, исполняя его неосознанное желание.
Продолжая выступать как драматург, И.А. Крылов написал несколько комедий, среди которых «Бешеная семья» (1786), «Сочинитель в прихожей» (1786—1788), «Проказники» (1786—1788), «Американцы» (1788, совместно с А.И. Клушиным).
«Подщипа» («Трумф») (1798—1800) — одно из лучших произведений Крылова и редкий для русской драматургии того времени образец гротесково-буффонной пьесы. Жанр ее определен автором как «шутотрагедия». Этот великолепный шарж временами, действительно, превращается автором в жанровую пародию на трагедии (классицистского типа). Интонации произведения иногда возвышаются до сатиры большой остроты, но в основном носят юмористический характер. Шутливо используются мотивы русского фольклора (царство царя Вакулы, его дочь-красавица Подщипа, девка Чернавка и пр.).
Трагедия сумароковского типа пародируется уже в первых эпизодах, когда Чернавка вещает «высоким штилем» (неожиданно примешивая к нему «низовые» интонации), а княжна Подщипа ответствует ей комедийными репликами из амплуа простонародной девки.
Далее И.А. Крылов «убивает двух зайцев» сразу — вводит в действие женихов Подщипы, один из которых трусливый щеголь князь Слюняй, олицетворенная пародия на кокетливых галломанов-петиметров, и иностранный принц Трумф — фигура, намекающая на немецкое засилье при Павле I, солдафон, говорящий с карикатурным акцентом: «пахат» вместо богат, «путит дал» вместо будет дано или я дам, «не тушь» вместо не тужи и т. д. и т. п. Сами коверкаемые Трумфом слова и фразовые конструкции превращены Крыловым в инструмент комизма (то же достигается благодаря воспроизведению сюсюкающей речи Слюняя). Крылов целит стрелы сатиры и в отечественное разгильдяйство, ротозейство и беззаботную леность, от которых недалеко до беды — Трумф захватил царство Вакулы, когда царь и его министры предавались безделью. Чернавка с пафосом декламирует:
Ах! сколько видела тогда я с нами бед?
У нас из-под носу сожрал он наш обед,
Повыбил окна все; из наших генералов
Поделал он себе конюших да капралов,
По бешеным домам министров рассадил,
Всем графам да князьям затылки подобрил,
И ах! — как не пришиб его святой Никола! —
Он бедного царя пинком спихнул с престола!
Царство Вакулы спасает от Трумфа местная цыганка, «вся шайка» которой «рассыпалась» среди армии захватчиков, подложив им «во щи» слабительного («пурганпу»). У немцев началась «беготня», воспользовавшись которой «молодцы» Вакулы «их только окружили, /Так немцы, слышь ты, все и ружья положили»1.
1 См. подробно о творчестве И.А. Крылова в XVIII веке: Минералов Ю.И. История русской словесности XVIII века. М., 2003.
Среди других пьес И.А. Крылова следует отметить комедии «Модная лавка» и «Урок дочкам» (1806—1807), которые внутренне объединяет тема дворянской галломании.
В «Уроке дочкам» дочери помещика Велькарова Фекла и Лукерья оказались воспитаны в городе у своей тетки «на последний манер» и накликали в дом разных «нерусей». В наказание отец увез их в деревню «на покаяние», назначив самое страшное наказание — запретив им говорить по-французски (а «чтоб и между собой не говорили они иначе, как по-русски, то приставил к ним старую няню Василису, которая должна, ходя за ними по пятам, строго это наблюдать»). Девицы кипят от раздражения на отца. Лукерья восклицает:
«...C нашим вкусом, с нашими дарованиями, зарыть нас живых в деревне; нет, да на что ж мы так воспитаны? к чему потрачено это время и деньги?»
Далее следует такой дифирамб городской жизни, как она видится этой девице:
«Боже мой! когда вообразишь теперь молодую девушку в городе, — какая райская жизнь! по утру, едва успеет сделать первый туалет, явятся учители: танцевальный, рисовальный, гитарный, клавикордный; от них тотчас узнаешь тысячу прелестных вещей: тут любовное похождение, там от мужа жена ушла; те разводятся, другие мирятся; там свадьба навертывается, другую свадьбу расстроили; тот волочится за той, другая за тем, — ну, словом, ничто не ускользнет, даже до того, что знаешь, кто себе фальшивый зуб вставит, и не увидишь, как время пройдет. Потом пустишься по модным лавкам...»
Из такого пустого времяпрепровождения и жизни, состоящей из муссирования различных «пикантных» сплетен, властной рукой вырвал дочерей отец.
Разгневанный Велькаров бросает дочкам: «В чем ваше знание? Как одеться или, лучше сказать, как раздеться, и над которой бровью поманернее развесить волосы. Какие ваши дарования? Несколько песенок из модных опер, несколько рисунков учителевой работы и неутомимость прыгать и кружиться на балах; а самое-то главное ваше достоинство то, что вы болтаете по-французски; да только уж что болтаете, того не приведи бог рассудительному человеку ни на каком языке слышать!»
Эти слова проецируются не просто на конкретную ситуацию и на двух выдуманных драматургом «дочек», а на широко распространенный во времена Крылова стандарт дворянского девичьего «воспитания» и «образования». Более чем семь десятилетий спустя сходное воспитание княжон Щербацких стало предметом едкой иронии Л. Н. Толстого в романе «Анна Каренина» — проблема, к сожалению, и тогда оставалась животрепещущей.
В имении Велькарова неожиданно появляется переодетый во «фрачок» слуга Семен, выдающий себя за ограбленного француза — «маркиза Глаголя». В заговоре с ним служанка Даша, на которой он обещал жениться. Как «маркиз» и рассчитывал, гостеприимный Велькаров тут же велит одеть его в свое платье и выдать двести рублей. Плут Семен ликует: «Двести рублей уж тут, и комедия почти к концу; еще бы столько же, или на столько же хоть выманить от красавиц, то к вечеру сложу маркизство, с барином своим распрощаюсь чин чином и завтра ж летим в Москву!»
Дочки начинают виться вокруг «иностранца», всячески побуждая его поговорить с ними по-французски, а «маркиз Глаголь», ни слова на этом языке не знающий, разными способами комично уклоняется от перехода на «родной язык», говоря, хотя и с акцентом, по-русски (однако в минуты волнения утрачивая этот акцент).
Умный и наблюдательный Велькаров быстро разоблачает Семена, но решает его не наказывать: «Господин маркиз Глаголь, ты бы стоил доброго увещания, но я прощаю тебя за то, что сегодняшним примером дал ты моим дочкам урок. Встань, возьми свою Дашу, и поезжайте с ней куда хотите».
Для дочек (которые по ходу действия еще и имели глупость оттолкнуть от себя предложенных отцом русских женихов) отцом припасено весьма суровое решение:
«А вы, сударыни! я вас научу грубить добрым людям, я выгоню из вас желание сделаться маркизшами! Два года, три года, десять лет останусь здесь, в деревне, пока не бросите вы все вздоры, которыми набила вам голову ваша любезная мадам Григри; пока не отвыкнете восхищаться всем, что только носит не русское имя, пока не научитесь скромности, вежливости и кротости, о которых, видно, мадам Григри вам совсем не толковала, и пока в глупом своем чванстве не перестанете морщиться от русского языка».
Крылов уже давно был весьма известным драматургом и прозаиком, когда в начале нового XIX столетия он стал публиковать свои басни (первыми из них были «Дуб и трость» и «Разборчивая невеста»). В 1809 г. он издал сборник басен, включавших 23 произведения. Затем вплоть до 1843 г. новые басни Крылова постепенно издавались, и их ^собрание составило в конце концов девять частей.
Всего ИЛ. Крыловым сочинено около 200 басен, среди которых «Волки и Овцы», «Мор зверей», «Рыбьи пляски», «Синица», «Крестьянин и Работник», «Осел и Соловей», «Конь и Всадник», «Колос», «Крестьяне и Река», ««Листы и Корни», «Ворона и Лисица», «Волк и Ягненок», «Мартышка и очки», «Тришкин кафтан», «Зеркало и Обезьяна», «Квартет», ««Лебедь, Щука и Рак», «Свинья под дубом», «Ворона и Курица», «Волк на псарне», «Слон и Моська», «Стрекоза и Муравей», «Петух и жемчужное зерно», «Раздел», «Гуси», «Обезьяны», «Демьянова уха», «Две собаки», «Огородник и Философ», «Шука», ««Любопытный», ««Лжец», «Ларчик», «Механик», «Водолазы», «Сочинитель и Разбойник», «Кот и повар» и др. Они принесли Крылову славу классика-баснописца.
К моменту, когда уже немолодой Крылов стал печатать в начале *Х1Х в. свои первые басни, интерес русских поэтов к работе в данном жанре сравнительно с XVIII в. шел на убыль. Чуть позже, в пушкинское время, басни стали писать еще реже. Лучшим баснописцем к моменту появления басен Крылова читатели и критики называли друга Н.М. Карамзина поэта-сентименталиста И.И. Дмитриева. Слава Крылова как еще одного мастера этого жанра распространилась весьма быстро, и современники вскоре стали считать его и Дмитриева равновеликими фигурами. П.А. Вяземский писал, сравнивая их басни:
«Дмитриев и Крылов два живописца, два первостатейные мастера двух различных школ. Один берет живостью и яркостью красок: они всем кидаются в глаза и радуют их игривостью своею, рельефностью, поразительною выпуклостью. Другой отличается более правильностью рисунка, очерков, линий. Дмитриев, как писатель, как стилист, более художник, чем Крылов, но уступает ему в живости речи. Дмитриев пишет басни свои; Крылов их рассказывает. Тут может явиться разница во вкусах: кто любит более читать, кто слушать. В чтении преимущество остается за Дмитриевым»1.
1 Вяземский П.А. Эстетика и литературная критика. М., 1984. С. 356.
Далее рассуждения карамзиниста и арзамасца П.А. Вяземского понемногу переходят в панегирик И.И. Дмитриеву: ф «Басни Дмитриева всегда басни. Хорош или нет этот род, это зависит от вкусов, но он придерживался условий его. Басни Крылова — нередко драматированные эпиграммы на такой-то случай, на такое-то лицо. <...> Крылов сосредоточил все дарование свое, весь ум свой в известной и определенной раме. Вне этой рамы он никакой оригинальности, смеем сказать, никакой ценности не имеет. Цену Дмитриева поймешь и определишь, когда окинешь внимательным взглядом все разнородные произведения его и взвесишь всю внутреннюю и внешнюю ценность дарования его и искусства».
Отдельные басни на общие обоим поэтам сюжеты, пожалуй, лучше удавались И.И. Дмитриеву. Не случайно В.Г Белинский писал, что «знаменитая в свое время, но довольно пошлая басня Лафонтена — «Два Голубя» в переводе Дмитриева лучше, нежели в переводе Крылова: Крылову никогда не удавалось быть сантиментальным!» (статья «Иван Андреевич Крылов»).
Игривый, грациозный и одновременно несколько слезливый сюжет этой басни Лафонтена был весьма органичен для поэтического дара сентименталиста Дмитриева, который дополнительно нюансировал его ироническими интонациями (например, у него два голубя «поклевались» — по образцу «поцеловались»)1.
И.А. Крылов, со своей стороны, или не умел, или, что точнее, заведомо не хотел писать в сентименталистском духе. Его басня «Два Голубя» утратила черты «легкой поэзии», приобретя взамен традиционные для басенного жанра нравоучительные интонации, которых именно Крылов в своем творчестве вообще-то избегал.
Так или иначе, со времен написания цитированных слов Вяземского история литературы успела однозначно сопоставить масштабы общепоэтического и «басенного» дарования И.И. Дмитриева и И.А. Крылова: первый ныне читается редко, а второй еще в XIX в. стал признанным лидером русской басни.
Уникальной чертой Крылова-баснописца является его умение донести свое произведение во всем богатстве его смысла как до взрослой, так и до детской аудитории. С лучшими его баснями читатель впервые знакомится в школьном (а частью и дошкольном) возрасте, но потом не расстается с ними никогда. В этом плане талант И.А. Крылова по характеру своему заслуживает сопоставления с талантом А.С. Пушкина, в одних и тех же произведениях которого также что-то находят для себя люди самых разных возрастов и образовательных уровней.
А.А. Потебня писал: «Басня, судя по сотням примеров, есть ответ на весьма сложные случаи, представляемые жизнью... басня служит быстрым ответом на вопрос, предъявляемый нам известным сцеплением явлений, известными событиями...»2
1 См. подробный разбор данной басни И.И. Дмитриева в кн.: Минералов Ю.И. История русской словесности XVIII века.
2 Потебня АЛ. Теоретическая поэтика. М., 1989. С. 64—65.
И.А. Крылов создавал произведения в основном на собственные оригинальные сюжеты. Но ряд его басен либо написан на «вечные сюжеты» басенного жанра, восходящие в глубокую древность (в основном к басням Эзопа), либо представляет собой прямой перевод басен кого-либо из зарубежных предшественников (Лафонтен, Лессинг и др.). Как на характерный пример первого можно указать на басню «Лисица и виноград», как пример второго — на басню «Ворона и Лисица» (русифицированный перевод непосредственно из французского баснописца Лафонтена).
Второй сюжет до Крылова привлекал внимание множества баснописцев, создававших различные его вариации. Обращает на себя внимание, что у Эзопа, Лессинга, Сумарокова и Тредиаковского это басня «Ворон и Лисица». У Лафонтена тоже ворон (по-французски un corbeau), а не ворона (по-французски une corneille). Вдобавок по-французски лиса мужского рода, то есть в басне Лафонтена представлены ворон и лис (un renard).
У И.А. Крылова ворон превращен в ворону — именно эта птица в русском фольклоре фигурирует как наивная разиня (ворон в русском фольклоре, напротив, птица мрачная, но мудрая, «вещая»). Такое изменение образа персонажа мотивировано даже фонетически — хотя биологически это разные птицы, но названия их по-русски близко созвучны. В результате крыловское произведение оказалось точно вписано в ассоциативные представления русского читателя (чего нельзя сказать о баснях Сумарокова и Тредиаковского, формально воспроизведших, следуя букве текстов иностранных предшественников, фигуру ворона).
Далее, и лис под пером Крылова превращается в лису — в то самое животное, которое фигурирует в русском фольклоре как плутовка Лиса Патрикеевна и являет собой в нем тот же образец предприимчивости и лукавства, что, например, Рейнеке-лис в немецком фольклоре.
Вышеотмеченное — примеры того, как конкретно, уже на уровне текста, его деталей, проявляется в общей форме неизменно и справедливо отмечаемая многими авторами народность выражения, достигнутая И.А. Крыловым в жанровой сфере русской басни. Сюжет и персонажи крыловских басен являют это качество уже во внутренне завершенной и зримой форме.
Перевод Крылова по отношению к лафонтеновскому тексту носит вольный характер. У Лафонтена «Почтенный Ворон, усевшись на дерево, держал в своем клюве сыр» — у Крылова «На ель Ворона взгромоздясь, Позавтракать было совсем уж собралась, Да позадумалась, а сыр во рту держала» (во рту, а не в клюве, ибо перед читателем аллегория из мира людей). У Лафонтена «Почтенный Лис, привлеченный запахом, говорит ему примерно такую речь» — у Крылова «На ту беду Лиса близехонько бежала; Вдруг сырный дух Лису остановил». Текст басни Крылова в целом заметно более краток, чем у Лафонтена, и при этом заведомо еще более экспрессивен («взгромоздясь», а не усевшись; «позадумалась», «близехонько»; «сырный дух», а не запах, и т. п.) и насыщен конкретными деталями (не просто некое дерево, а «ель»). У Крылова сюжету предпослана краткая моральная сентенция:
Уж сколько раз твердили миру,
Что лесть гнусна, вредна; но только всё не впрок,
И в сердце льстец всегда отыщет уголок.
Басня, именующаяся у Крылова «Стрекоза и Муравей», одним из источников тоже имеет басню Лафонтена «Цикада и муравей» («La Cigale et la Fourmi»). Тут «Стрекоза» подсказана русскому поэту верным художественным чувством: в России цикады водились лишь в южных губерниях и были большой части народа малоизвестны, а стрекоза в нашем фольклорном сознании олицетворяет изящество и непоседливость. Кроме того, Крылову была известна написанная в XVIII в. басня И.И. Хемницера «Стрекоза». Что до муравья (по-французски, как и цикада, это слово женского рода), то по-русски его образ обрел черты образа хозяйственного мужичка, наставляющего на путь истины легкомысленную даму-плясунью (у Лафонтена представлен диалог двух соседок — цикада пытается одолжить у муравьихи съестного до будущего лета).
Общее у Крылова с Лафонтеном то, что они преодолели чисто морализаторский, поучительно-дидактический характер басенного жанра, вместо краткой сентенции в духе Эзопа развертывая блещущее искрами юмора сюжетное повестование и обычно перемещая центр тяжести с «морали» на него. Многие басни Лафонтена, по сути, представляют собой иносказательные иронические сценки из французской жизни, а басни Крылова — аналогичные аллегорические сцены из русской жизни и быта. В виде примера достаточно вспомнить крыловские басни «Тришкин кафтан», «Демьянова уха», «Лебедь, Щука и Рак», «Кот и Повар», «Гуси» и др.
Прохожий вопрошает Гусей (которых Мужик невежливо гнал хворостиной, возбуждая их недовольство):
«Вы сколько пользы принесли?» —
«Да наши предки Рим спасли!» —
«Все так, да вы что сделали такое?» —
«Мы? Ничего!» — «Так что ж и доброго в вас есть?
Оставьте предков вы в покое:
Им поделом была и честь;
А вы, друзья, лишь годны на жаркое».
«Гуси» осмеивают манеру русской аристократии кичиться древностью и знатностью происхождения (по характеру сатирической направленности эта басня перекликается со второй сатирой АД. Кантемира «На зависть и гордость дворян злонравных»).
Ряд басен Крылова посвящен теме увлечения высших классов общества всем иностранным. Тут можно вспомнить басню «Обезьяны» и особенно «Воспитание Льва». В последней басне Львенок, наследник лесного престола, был отдан отцом на воспитание к царю пернатых Орлу. В результате тот вернулся, назвал отца «папа» (с французским ударением на последнем слоге) и сообщил, что выучился тому, «чего не знает здесь никто», — и, став царем, намерен начать «зверей учить вить гнезды».
Глубкомысленное нравоучение, которое многие авторы различных стран и народов стремились произнести в рамках басни и при этом сделать его смысловым центром произведения (эзоповская традиция), у Крылова-баснописца во многих случаях сменилось где сатирой широкого звучания, где великолепным народным юмором.
Бросается в глаза, что лучшие басни Крылова — словно миниатюрные комедии (нередко с хорошо разработанным диалогом). (В этом плане из предшественников особенно близок ему Лафонтен.) Тем самым, накопленный ранее опыт драматурга-комедиографа неожиданно пригодился Крылову для нового рода творчества.
Примером такой «басенной» драматургии Крылова помимо рассмотренной выше «Вороны и Лисицы» может послужить «Волк на псарне». Это самая знаменитая из его басен на аллегорические сюжеты, связанные с темой Отечественной войны 1812 года (ср. еще «Ворона и курица»).
В начале басни четко очерчено «сценическое пространство» (псарный двор).
Волк ночью, думая залезть в овчарню,
Попал на псарню.
Поднялся вдруг весь псарный двор.
Почуя серого так близко забияку,
Псы залились в хлевах и рвутся вон на драку;
Псари кричат: «Ахти, ребята, вор!» —
И вмиг ворота на запор;
В минуту псарня стала адом.
Бегут: иной с дубьем,
Иной с ружьем.
«Огня! — кричат; — огня!» Пришли с огнем.
Зримая динамика предельно лаконически описываемого словами действия в цитированном фрагменте стремительно нарастает: сперва псарный двор только «поднялся», но вот уже «в минуту» только что мирно спавшая псарня «стала адом» (для незваного гостя). На словах «пришли с огнем» это бурное движение останавливается. Враг загнан в угол. Хотя «Глазами, кажется, хотел бы всех он съесть», Волк пускается «в переговоры».
На его хитрые речи Ловчий (в образе которого современники безошибочно опознавали М.И. Кутузова) дает вошедший в пословицы ответ:
«Ты сер, а я, приятель, сед,
И волчью вашу я давно натуру знаю;
А потому обычай мой:
С волками иначе не делать мировой,
Как снявши шкуру с них долой».
И.А. Крылов подобно своему младшему сотоварищу по «Беседе любителей русского слова» А.С. Грибоедову активно преломлял в своем поэтическом слоге специфические черты устной речи, при этом нередко оформляя свою фразу как наполненный смысловыми нюансами афоризм. В приведенных фрагментах басни к числу этих черт принадлежат, например, эллипсисы: «И вмиг ворота <были закрыты псарями> на запор», «<Люди, псари> бегут: иной с дубьем, иной с ружьем» и т. п. Ловчий, не вдаваясь в ответные «переговоры» просто «припечатывает» Волка-лицемера каламбуром: «Ты сер, а я, приятель, сед».
Вольный стих (стих со строками различной длины) в соответствии с принципами басенной традиции охотно используется Крыловым, например:
К ней ластяся, как будто бы к родне,
Он, с умиленья чуть не плачет,
И под окном
Визжит, вертит хвостом
И скачет.
(«Две Собаки»)
Есть интересные отступления от этой манеры — такие, как басня Крылова «Стрекоза и Муравей», написанная четырехстопным хореем.
Проблематика басен И.А. Крылова чрезвычайно разнообразна. Он может высмеять верхогляда, который рассмотрел в петербургской Кунсткамере множество «козявок, мушек, таракашек», но слона «и не приметил» {«Любопытный»). Крылов может написать сатиру на судебную казуистику, когда хищную Щуку в порядке высшего наказания решают приговорить к утоплению в реке («Щука» ), а Овце торжественно предоставляют законом право Волка «схватить за шиворот и в суд тотчас представить» {«Волки и Овцы»). Он смеется над хвастунами и прожектерами в сюжете о Синице, которая «хвалилась, что хочет море сжечь» {«Синица»). Хвастовство и ложь он столь же остроумно представляет «во всей их красе» в басне про «римский огурец», который, по рассказам Лжеца, был «с гору» {«Лжец»). Достается от него льстецам, ходящим «на задних лапках» {«Две Собаки»). Крылов тонко иронизирует над ложной ученой «мудростью» в сюжете о ларчике, который «просто открывался» («Ларчик»).
К некоторым темам Крылов возвращался в своих баснях неоднократно, как бы высвечивая разные их стороны. Так, «Лебедь, Щука и Рак» и «Квартет» на различном аллегорическом сюжетном материале наглядно демонстрируют, к чему ведут некомпетентность и несогласованность. «Волк и Журавль» и «Крестьянин и Работник» обличают человеческую неблагодарность. «Лисица и Осел» и «Лев состарившийся» повествуют о «душах низких», оскорбляющих тех, кто ослабел или состарился и перестал быть опасен1.
Вслед за Лафонтеном на французской почве русский поэт И.А. Крылов блестящим образом видоизменил древний жанр басни. Еще во второй половине XIX в. великий славянский филолог А.А. Потебня мог высказывать сомнения в плодотворности этой их жанровой реформы, превратившей, по его мнению, басню как «сильное публицистическое орудие» в «игрушку» в результате введения в нее «подробностей и живописных описаний»2. С тех пор прошло еще полтора столетия, лишний раз высветивших ту несомненную истину, что в сфере искусства все определяется силой таланта, мастерством художника.
1 Жизненные прототипы образов и сюжетов Крылова подробно рассмотрены в работе: Кеневич В.Ф. Библиографические и биографические примечания к басням Крылова. Спб., 1868.
2 Потебня А.А. Теоретическая поэтика. С. 66—67.
Если, по наблюдениям того же А.А. Потебни, многие архаические басни в процессе функционирования способны «сжиматься в пословицу», то басни Крылова проявляют высокоразвитую способность, говоря словами Потебни, «выделять из себя пословицу (что не все равно)»1. Крылатых выражений из крыловских басен (по функции своей близких к пословицам) существует чрезвычайно много («Воз и ныне там», «Ай, Моська! знать она сильна, что лает на Слона!», «А Васька слушает, да ест», «Желуди на мне растут», «А ларчик просто открывался», «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать», «Демьянова уха», «А вы, друзья, как ни садитесь, всё в музыканты не годитесь», «Слона-то я и не приметил», «Сильнее кошки зверя нет» и др.
Басня архаического («эзоповского») типа в силу сложных причин культурно-исторического характера если и не вполне ушла из литературного обихода, то со времен Крылова держится на его периферии (хотя, конечно, нельзя исключить возрождение интереса к ней писателей и читающей публики в будущем). Напротив, И.А. Крылов со своими баснями наряду с А.С. Пушкиным и А.С. Грибоедовым, работавшими в других жанрах, — один из классиков русской поэзии начала XIX в. и при этом так же, как и они, писатель, сделавший первые пробы в направлении реалистического письма.
Но главное состоит, пожалуй, в том, что, своими баснями И.А. Крылов не просто создал мощное направление в русской поэзии, творческим лидером которого остается по сей день. В своих баснях он создал особый целостный мифопоэтический мир.
Этот крыловский структурно-семантический феномен некоторыми чертами заметно напоминает мир русской сказки. Вполне естественно и задано спецификой сказочного мира, например, что появляющийся в различных фольклорно-сказочных сюжетах Волк воспринимается как один и тот же мифологический персонаж (а не разные волки), и своим присутствием он объединяет различные сказки по смыслу. Аналогично положение и с прочими основными антропоморфными и зооморфными героями сказок: своими переходами из произведения в произведение они обеспечивают внутреннюю целостность сказочной семантики, создают «материальную основу» особого мира сказки2.
1 Потебня А.А. Теоретическая поэтика. С. 99.
2 Понятным образом есть и иные объективные «механизмы», создающие особый мир русской фольклорной сказки. Их отдельное рассмотрение просто не входит в задачи данной книги.
Аллегоризм (иносказательный характер) басни как жанра, разумеется, никуда не подевался у Крылова. Однако благодаря уникальной образной живописности и конкретности его произведений читатель одновременно как бы «и помнит и не помнит» об этом аллегоризме, увлеченно пребывая в условном мире крыловской образности и сюжетности.
Подобно сказкам, в баснях мыслят и говорят деревья и цветы, Пастухи беседуют с Овцами, Ловчий с Волком и т. д. и т. п. При этом каждый из основных крыловских персонажей (Осел, Ягненок, Петух, Орел, Лев, Соловей, Слон, Мышь, Змея; Мужик, Крестьянин, Разбойник и др.) по образу и подобию сказки может закономерно осознаваться читателем как один и тот же персонаж, при переходе из басни в басню лишь претерпевающий различные новые приключения и связанные с ними метаморфозы. «Слон на воеводстве» (из одноименной басни) и «Слон в случае», с одной стороны, и Слон, которого люди в городе «по улицам... водили» («Слон и Моська») — с другой, казалось бы, непохожи, но это несходство чисто ситуативное: в крыловском мире это как бы один герой в различных обстоятельствах. Аналогично, например, Обезьяна с зеркалом (из одноименной басни) — как бы одна из «переимчивых» Обезьян (из другой одноименной басни).
В удивительном крыловском мире само собой подразумевается постоянное жизненное присутствие даже персонажей, появляющихся лишь однократно, в том или ином произведении (Тришка с его нелепым кафтаном, Водолазы, Механик, разборчивая Невеста, нерасчетливый Троеженец и пр.). Выступив в одном сюжете, они «за кадром» по-прежнему остаются в этом мире.
Важно отметить, что при чтении басен Хемницера, Измайлова, Дмитриева и других русских предшественников И.А. Крылова объективной основы для подобных структурно-семантических процессов не обнаруживается. Уникальный мифопоэтический мир крыловских басен создан благодаря особенностям личного таланта автора1.
1 Сказочность и фантастичность образности и сюжетики сами по себе отнюдь не есть основа для формирования писателем того или иного мифопоэтического мира. Так, аналогичного крыловскому эффекта не достигает, например, в своих балладах В.А. Жуковский: его мистические персонажи составляют традиционный для романтизма открытый ряд, но не образуют особого замкнутого «мира Жуковского». Необходимой для последнего специфической структурно-семантической внутренней связи между произведениями Жуковского не обнаруживается (случаи использования им одного сюжета дважды — баллады «Людмила» и «Светлана» — явление иного порядка).
И А. Крылов, начавший свою деятельность в XVIII в. как прозаик и драматург, в XIX в. стал классиком русской басни. Он усовершенствовал и обновил басенный жанр, придал ему подлинную народность. Басни Крылова отличают глубина мысли, художественная мощь и глубокая оригинальность. В них поэтом создан особый художественно-мифопоэтический мир. В баснях Крылова находят нечто «свое» читатели всех возрастов и поколений.
С другой стороны, особый мифопоэтический мир отдельным русским писателям удавалось создать не на условно-сказочной, а на реально-бытовой основе. Такой мир был создан, например, во второй половине XIX в. в дилогии П.И. Мельникова-Печерского «В Лесах» и «На Горах». Хотя вообще дилогия своим своеобразием изумила многих читателей-современников (по свежим следам некоторые критики наименовали ее особым образом: «эпопея»), писательские построения автора восприняли в основном по привычным схемам. Говорилось, например, об «этнографически точном» отражении им реальности.
На самом деле в дилогии был дан сложный художественный образ реальности, далеко с ней не совпадавший. В мире Мельникова-Печерского, например, рядом существуют современные старообрядцы и... озеро Светлый Яр, на дне которого живет сказочный град Китеж (и герои-старообрядцы посещают это место). В дилогии «В Лесах» и «На Горах» вообще действует особая «художественно-мифологическая» логика. (См. подробно: Минералов Ю.И., Минералова И.Г. История русской литературы XIX века (70—90-е годы). М., 2006.) Наконец, есть великолепные примеры создания мифопоэтического мира в сфере лирической поэзии. Не вдаваясь в подробности, укажем в данной связи на первую книгу А.А. Блока «Стихи о Прекрасной Даме». (См. подробно: Минералов Ю.И., Минералова И.Г. История русской литературы XX века (1900— 1920-е годы). М., 2006.)
Ни у Крылова, ни у Мельникова-Печерского, ни у Блока не заметно рационально осознанного стремления создать то, что выше именовалось особым мифопоэтическими миром. К этому настоящий писатель приходит интуитивно. В каждом конкретном случае «мифопоэтика» реализуется индивидуальным образом в связи с конкретными целями и задачами художника.