Константин Николаевич Батюшков — поэт, родился в Вологде, происходил из старинного дворянского рода (двоюродный племянник поэта М.Н. Муравьева, оказавшего на него большое влияние). Учился в петербургских иностранных (иезуитских) пансионах, затем поступил на службу в министерство народного просвещения. Живя в Петербурге, стал печатать стихи и сблизился с кружком карамзинистов; позже стал участником созданного ими общества «Арзамас» (1816).
Первая публикация — сатира «Послание к стихам моим» (1805). Тяга к иронической и пародийной поэзии сохранилась у поэта и позже — например, «Видение на берегах Леты» (1809). Но в целом тональность произведений Батюшкова постепенно менялась от несколько наигранных жизнерадостных ноток «эпикуреического» раннего творчества («Веселый час», «Мои пенаты», «Мой гений», «К Жуковскому» и др.) до мрачных и трагических интонаций поздней лирики («Разлука», «Кдругу», «Пробуждение», «Мой гений», «Послушай, что изрек...», «Таврида» и др.).
В 1807 г. Батюшков записался в народное ополчение, шедшее в союзную Пруссию против Наполеона, и был тяжело ранен под Гейдельбергом; участник заграничного похода русской армии против наполеоновской Франции в 1813—1814 годах (военные впечатления преломились в стихотворениях «К Никите», «Пленный», «Переход русских войск через Неман 1 января 1813 года», «Переход через Рейн 1814» и др.). В 1817 г. издал итоговую книгу «Опыты в стихах и прозе». В 1819 г. уехал в Италию на дипломатическую службу, но в 1821 г. психически заболел (имевшая наследственный характер мания преследования). Умер от тифа.
Сборник «Опыты в стихах и прозе» — основное прижизненное издание сочинений Батюшкова.
Проза представлена здесь воспоминаниями, критическими статьями и очерками «Нечто о поэте и поэзии», «О характере Ломоносова», «Вечер у Кантемира», «Отрывок из писем русского офицера о Финляндии», «Прогулка в Академию художеств», «Нечто о морали, основанной на философии и религии», «Ариост и Тасс» и др. Среди них сегодня естественно обратить внимание на те произведения, в которых преломились эстетические взгляды Батюшкова и его литературная позиция.
Сюда относится, например, «Речь о влиянии легкой поэзии на язык, читанная при вступлении в «Общество любителей русской словесности» в Москве» (1816). «Все роды хороши, кроме скучного», — справедливо заявляет автор.
«Вечер у Кантемира» (1816) обрисовывает вымышленную беседу в Париже поэта А.Д. Кантемира (1708— 1744), служившего там российским послом, с философом-просветителем Монтескье (они действительно были хорошо знакомы). Монтескье, пришедший к Кантемиру с неким «аббатом В.», проявляет удивительное невежество во всем, что касается России, русского языка и русской литературы. Кантемир же, по воле Батюшкова, сообщает, что «первый осмелился писать так, как говорят» и «первый изгнал из языка нашего грубые слова славянские, чужестранные, не свойственные языку русскому».
«Писать так, как говорят» — излюбленный тезис писателей-карамзинистов. Эту задачу они понимали, однако, как просто опору на слова современного русского языка, стараясь избегать архаизмов и церковнославянизмов. При этом о преломлении современного устноразговорного синтаксиса речь не только не шла — напротив, фраза карамзинистов неизменно тяготеет к противоположной ей по структуре, нередко явно логизированной, «органической» фразе письменного типа (то есть на деле карамзинисты отнюдь не писали, «как говорят»: напротив, так попытался писать — и притом успешно — в комедии «Горе от ума» А.С. Грибоедов, как раз их противник)1.
Это не имеет ничего общего с поэтическим синтаксисом Кантемира, о котором еще К.С. Аксаков справедливо сказал в своей магистерской диссертации, что в его стихах «русский язык, до сих пор еще живший в стихии разговора, не привыкший к письму, странно ложился на бумагу... слова были русские, язык русский, но все чужда ему была бумага, чужд синтаксис собственно...» (то есть чужд письменный, «органический» синтаксис. — ЮМ.)2.
1 См. подробно: Минералов Ю.И. Теория художественной словесности. М., 1999.
2 Аксаков КС. Ломоносов в истории русской литературы и русского языка//Аксаков КС. Поли. собр. соч. T. II. Ч. 1. Сочинения филологические. М., 1875. С. 258.
См. также: Минералов Ю.И. История русской словесности XVIII века. М., 2003.
Следовательно, в данном произведении поэт-карамзинист Батюшков превращает подлинного Кантемира в свой литературный персонаж, устами которого просто пропагандирует карамзинистские творческие принципы. Карамзинисты ставили своей задачей «очищение языка» — и вот батюшковский Кантемир, поэт XVIII в., сообщает Монтескье, что насчитывающий многие столетия своего развития русский язык... «в младенчестве». Это исторически неверно, зато вполне согласуется со словами самого Батюшкова из предисловия к «Вечеру у Кантемира», что «Кантемир писал русские стихи... когда язык наш едва становился способным выражать мысли просвещенного человека» (он заставляет своего Кантемира даже сравнить русских со скифами). Впрочем, в уста Кантемира вкладываются и слова, что «со временем» (то есть, видимо, в результате благотворной деятельности карамзинистов) русский язык «будет точен и ясен, как язык остроумного Фонтенеля и глубокомысленного Монтескье».
Не вошедший в «Опыты» очерк Батюшкова «Прогулка по Москве» — яркий предшественник «физиологических очерков» натуральной школы 1840-х годов1.
Для понимания некоторых нюансов его содержания следует напомнить, что он написан уже после окончания борьбы России с Наполеоном, участником которой был поэт в качестве русского офицера. При всей — общей карамзинистам — увлеченности французской цивилизацией Батюшков теперь на многое смотрит весьма трезво. Это чувствуется, например, по описанию расположившихся в Москве иностранных книжных лавок. По словам автора, «Книги дороги, хороших мало, древних писателей почти вовсе нет, но зато есть мадам Жанлис и мадам Севинье — два катехизиса молодых девушек — и целые груды французских романов — достойное чтение тупого невежества, бессмыслия и разврата» (фразу типа последней мог бы написать в своем памфлете «Происшествие в царстве теней» и сам Бобров!).
1 Об очерках натуральной школы см.: Минералов Ю.И. История русской литературы XIX века (40—60-е годы). М., 2003.
Вологжанин Батюшков, уроженец другого старинного города, явно любуясь, с пониманием наблюдает старинную Москву:
«Войдем теперь в Кремль. Направо, налево мы увидим величественные здания, с блестящими куполами, с высокими башнями, и все это обнесено твердою стеною. Здесь все дышит древностью; все напоминает о царях, о патриархах, о важных происшествиях; здесь каждое место ознаменовано печатию веков протекших. Здесь все противное тому, что мы видим на Кузнецком мосту, на Тверской, на булеваре и проч. Там книжные французские лавки, модные магазины, которых уродливые вывески заслоняют целые домы, часовые мастера, погреба, и, словом, все снаряды моды и роскоши. В Кремле все тихо, все имеет какой-то важный и спокойный вид...»
Впрочем, следует напомнить, что интерес к русской старине именно к моменту написания очерка вспыхнул в карамзинистах в связи с тем, что Н.М. Карамзин в 1816 г. издал первые восемь томов «Истории государства российского» (а о ходе работы над ней его последователи были информированы еще до выхода издания).
Далее следует более привычное и ожидаемое в устах автора, привыкшего осознавать себя западником, негативное суждение о русской словесности, то есть литературе (подразумевается явно литература «докарамзинская»):
«Вот и целый ряд русских книжных лавок; иные весьма бедны. Кто не бывал в Москве, тот не знает, что можно торговать книгами точно так, как рыбой, мехами, овощами и проч., без всяких сведений в словесности; тот не знает, что здесь есть фабрика переводов, фабрика журналов и фабрика романов и что книжные торгаши покупают ученый товар, то есть переводы и сочинения, на вес, приговаривая бедным авторам: не качество, а количество! не слог, а число листов! Я боюсь заглянуть в лавку, ибо, к стыду нашему, думаю, что ни у одного народа нет и никогда не бывало столь безобразной словесности» (курсив мой. — Ю.М.).
В целях вящей объективности следует напомнить, что представителями этой якобы находящейся в столь удручающем состоянии словесности до Н.М. Карамзина и К.Н. Батюшкова были, например, М.В. Ломоносов, Д.И. Фонвизин, А.Н. Радищев, Г.Р. Державин и др.
Как образец ранней лирики Батюшкова можно указать «Послание к Хлое» (1804 или 1805):
Решилась, Хлоя, ты со мною удалиться
И в мирну хижину навек переселиться.
Веселий шумных мы забудем дым пустой:
Он скуку завсегда ведет лишь за собой.
За счастьем мы бежим, но редко достигаем,
Бежим за ним вослед — и в пропасть упадаем!
Своей «Хлое» лирический герой Батюшкова предлагает «из хижины» бросить «взгляд на свет». Картины неприглядной светской жизни, рисуемые далее, и произносимые героем инвективы перекликаются с аналогичными мотивами, возникавшими еще в сатирах Сумарокова и державинской «Фелице», то есть уже составлявшими ко временам Батюшкова для поэзии своего рода «жанровый ритуал».
В заключение следует едва ли не стандартный для поэтов-роман- тиков призыв:
Сокроемся, мой друг, и навсегда простимся
С людьми и с городом: в деревне поселимся,
Под мирной кровлею дни будем провождать:
Как сладко тишину по буре нам вкушать!
Бегство с любимой, носящей условное литературное имя, «в хижину» от «веселий шумных» и иные мотивы стихотворения представляют собой легко узнаваемые «ритуальные» романтические атрибуты.
Среди ранних произведений Батюшкова нельзя не указать и на стихотворение «Бог» (1804 или 1805). Оно объективно принадлежит той же традиции духовной поэзии, что, например, ломоносовские «Вечернее размышление о Божием величестве» и составляющее с ним единую композицию «Утреннее размышление», а также, разумеется, державинская ода «Бог».
Начало и конец, средина всех вещей!
Во тьме ты ясно зришь и в глубине морей.
Хочу постичь тебя, хочу — не постигаю.
Хочу не знать тебя, хочу — и обретаю.
Только некий «безбожный лжемудрец», сидя в «в мрачной хижине», смеет отвергать Бога. Но и он «в страхе скажет»: «Смиряюсь пред Тобой!»
Написанное в те же ранние годы послание «К Филисе» — откровенное подражание поэзии Карамзина (оно даже написано в целом не характерным для Батюшкова, но усиленно пропагандировавшимся Карамзиным белым стихом)1:
Что скажу тебе, прекрасная,
Что скажу в моем послании?
1 В карамзинском «Вестнике Европы» рифма была язвительно названа «пустым трудом».
См.: Вестник Европы. 1802. Т. 4. С. 10.
Батюшков позже лишь крайне редко пробовал писать белым стихом — см. как пример стихотворение «Радость».
Ты велишь писать, Филиса, мне,
Как живу я в тихой хижине,
Как я строю замки в воздухе,
Как ловлю руками счастие. <и т. д.>
Ср. с этим начало поэмы Н.М. Карамзина «Илья Муромец»:
Не хочу с поэтом Греции
звучным гласом Каллиопиным
петь вражды Агамемноновой
с храбрым правнуком Юпитера;
или, следуя Виргилию,
плыть от Трои разоренный
с хитрым сыном Афродитиным
к злачным берегам Италии. <и т. д.>
Важно, что обычная для романтика «хижина» в тексте Батюшкова упоминается уже в одном ряду с построением «замков в воздухе» — то есть слегка окрашивается иронией, тоже характерной для лучших романтиков в России и за рубежом1.
1 Что до построения воздушных замков, то в следующем литературном поколении это занятие, как известно, уже будет названо устами критиков и читателей «Мертвых душ» великого ирониста Н.В. Гоголя (начавшего свою деятельность в рамках романтизма, но параллельно Пушкину перешедшего к реализму) «маниловщиной».
С тем же оттенком легкой иронии в стихотворении «Ответ Тургеневу» (1812) Батюшков рисует такой образ поэта-романтика:
Сей новый Дон-Кишот
Проводит век с мечтами:
С химерами живет,
Беседует с духами...
Одной любви послушен,
Он дышит только ей.
Одно твердит, поет:
Любовь, любовь зовет...
И рифмы лишь находит!
«Беседы слухами» — занятие, для самого Батюшкова-поэта малохарактерное: тут намек на ту традицию в романтизме, которую у нас упешно развивал друг Батюшкова В.А. Жуковский.
(Основные интонации «Ответа Тургеневу» были позже варьированы поэтом в стихотворении «Мечта» (1817).)
О пристрастии К.Н. Батюшкова, как и других романтиков, к экзотической атрибутике, сюжетике и образности напоминают «Сон могольца» (1808), «Мадагаскарская песня» (1810), «Источник» (1810), «Радость» (ок. 1810), «На развалинах замка в Швеции» (1814), «Песнь Гаральда Смелого» (1816), цикл «Из греческой антологии» (1817), цикл «Подражания древним» (1821).
Многие стихи К.Н. Батюшкова представляют собой переводы и переложения из Тибулла, Ариосто, Торквато Тассо, Петрарки, Буало, Лафонтена, Парни, Шиллера и др. Близко к этому лежат стилизации античной поэзии и поэзии скальдов, то есть произведения, созданные на основе парафрастических приемов1.
1 О литературных парафразисах см.: Минералов ЮМ. Теория художественной словесности. М., 1999.
Стихотворение находящегося в действующей армии Батюшкова «Разлука» (1812—1813), с одной стороны, развивает традиционные для его лирики мотивы любви и измены, но, с другой — в него привнесены некоторые парафразированные (в данном случае — адаптированные к легкому и грациозному батюшковскому стилю) черты в духе гусарской лирики Дениса Давыдова.
Еще более интересны результаты работы с «чужим словом» в одном из наиболее значительных стихотворных произведений Батюшкова — послании «К Никите Муравьеву» (1817). Начинается оно именно так, как писались «легким слогом» стихотворные послания поэтов-карамзинистов:
Как я люблю, товарищ мой,
Весны роскошной появленье
И в первый раз над муравой
Веселых жаворонков пенье.
Впрочем, в следующем четверостишии делается быстрый и весьма естественно осуществленный переход к теме, более характерной для ломоносовско-державинских «батальных» од:
Но слаще мне среди полей
Увидеть первые биваки
И ждать беспечно у огней
С рассветом дня кровавой драки.
Однако далее в послании «К Никите Муравьеву» К.Н. Батюшков, обратившись к «одической» по своей природе батальной теме — описанию атаки, столкнулся с тем, что написанное его «легким слогом» карамзиниста, оно произведет впечатление расслабленного (в образном плане) если и не «послужного списка» (с которым сравнивал стихи карамзинистов Марин), то просто «рассказа в рифму». В итоге он написал следующее:
Колонны сдвинулись, как лес.
И вот... о зрелище прекрасно!
Идут — безмолвие ужасно!
Идут — ружье наперевес;
Идут... Ура! — и все сломили,
Рассеяли и разгромили:
Ура! Ура! — и где же враг?
Бежит, а мы в его домах...
Для осмысления структуры данного произведения Батюшкова существенно то, что процитированный центральный смысловой фрагмент представляет собой одну из разновидностей парафразиса, а именно — своеобразную «конспективную» реминисценцию из оды Державина «На взятие Измаила»1.
Причем восьми вышеприведенным строкам Батюшкова в этой оде Державина соответствует картина из не менее сорока строк (или не менее четырех строф): со слов «Как воды с гор весной в долину...» до слов «Бегут, стеснясь, на огнь и дым»2.
1 А «Колонны сдвинулись, как лес» (впечатление островерхих лесных деревьев создают, как известно, оснащенные штыками ружья) перекликается по смыслу образа с мчащейся «рощей ружей» литературного врага карамзинистов С.С. Боброва.
2 Впрочем, реминисценция затрагивает и последующие строфы: ср. «О зрелище прекрасно!» у Батюшкова и «О! что за зрелище предстало!» у Державина (пятая по счету строфа).
Нет сомнения, что современниками Батюшкова цитированное описание атаки четко проецировалось на развернутое, картинное описание штурма Измаила у Г.Р. Державина. У Державина колонны «Идут в молчании глубоком» (ср. батюшковское «Идут — безмолвие ужасно!»), но также «Идут — как в тучах скрыты громы» и т. д., а над колоннами в оде Державина, кроме того, «Идет огнистая заря». Рядом с этим метафорическим, сложным державинским пассажем батюшковское описание, разумеется, могло при поверхностном чтении восприниматься как предел проясненности, образчик именно «легкого слога». Однако снова обратим внимание на его внутреннюю форму1. Перед нами, оказывается, не просто логизированный карамзинистский «рассказ в рифму», но созданный Батюшковым образ державинских образов — как бы беглая карандашная зарисовка, преломляющая основные контуры многокрасочного державинского полотна.
1 О смысле активно применявшегося в поэтике А.А. Потебни термина «внутренняя форма» см.: Минералов Ю.И. Теория художественной словесности. М., 1999.
Работая над батальной темой в послании «К Никите Муравьеву», Батюшков разом решил ряд сложных проблем оптимальной смысло-передачи, «портретируя» стиль Державина, мастера военных картин. По иному говоря, Батюшков спроецировал свое послание на текст другого автора — всем известную оду Державина «На взятие Измаила». Это позволило ему достигнуть особой компактности своего собственного текста: незримо присутствующее в его «виртуальном пространстве» державинское произведение резко обогащает батюшковское послание в смысловом отношении, позволяя автору в немногих словах передать многое.
Поэтическая деятельность К.Н. Батюшкова была прервана роковой болезнью, когда этот еще молодой по возрасту автор явно набирал творческие силы и был «на подъеме». О последнем свидетельствуют его последние произведения — цикл «Подражания древним», стихотворения «Ты пробуждаешься, о Байя, из гробницы...» (1819), «Есть наслаждение и в дикости лесов...» (1819), «Ты знаешь, что изрек...» (1821).
Бросается в глаза неожиданно достигнутое поэтом в этих произведениях уникальное сочетание компактности со смысловой насыщенностью. Оно было в общем не характерно для раннего Батюшкова (стихи которого иногда могут показаться излишне многословными), но явно напоминает о творческих принципах великого Ф.И. Тютчева:
Ты знаешь, что изрек,
Прощаясь с жизнию, седой Мельхиседек?
Рабом родится человек,
Рабом в могилу ляжет,
И смерть ему едва ли скажет,
Зачем он шел долиной чудной слез,
Страдал, рыдал, терпел, исчез.
Впрочем, если иметь в виду не стилевую структуру произведения, а сам выражаемый в приведенном стихотворении философский пессимизм, то он по характеру и смыслу своему напоминает скорее не поэтическую философию Тютчева, а некоторые мотивы поэзии Державина — выраженные, например, в одах «На смерть князя Мещерского», «Водопад», а также в его итоговом произведении «Река времен в своем стремленье...»
В содержательном плане с философской поэзией Тютчева закономерно сблизить зато другое стихотворение Батюшкова последнего периода творчества:
Есть наслаждение и в дикости лесов,
Есть радость на приморском бреге,
И есть гармония в сем говоре валов,
Дробящихся в пустынном беге.
Я ближнего люблю, но ты, природа-мать,
Для сердца ты всего дороже!
С тобой, владычица, привык я забывать
И то, чем был, как был моложе,
И то, чем ныне стал под холодом годов.
Тобою в чувствах оживаю:
Их выразить душа не знает стройных слов
И как молчать об них, не знаю.
Одно из поздних стихотворений Тютчева, а именно «Певучесть есть в морских волнах, Гармония в стихийных спорах...» (1865) представляется отчасти навеянным этим батюшковским произведением.
Любопытна судьба следующего прекрасного стихотворения К.Н. Батюшкова:
Ты пробуждаешься, о Байя, из гробницы
При появлении Аврориных лучей,
Но не отдаст тебе багряная денница
Сияния протекших дней,
Не возвратит убежищей прохлады,
Где нежились рои красот,
И никогда твои порфирны колоннады
Со дна не встанут синих вод.
Байя — старинный итальянский город времен Римской империи, развалины которого были полузатоплены морем, но появлялись в часы отлива. Батюшков наблюдал их в 1819 г., когда, очевидно, и были написаны приведенные строки. Но данный текст был впервые напечатан в некрасовском «Современнике» в 1857 г. — на пике вспыхнувшего тогда читательского интереса к поэзии1. Подавался он там как якобы отрывок из неизвестного стихотворения Батюшкова, однако советские исследователи (прежде всего, Д.Д. Благой) фактически доказали, что перед нами самостоятельное произведение2.
1 См. подробно: Минералов Ю.И. История русской литературы XIX века (40— 60-е годы).
2 Навсегда заболев, К.Н. Батюшков не прекратил творческих попыток. Известно его «Подражание Горацию» (1826). Это произведение довольно бессвязно и несет на себе печать душевного нездоровья. Литературоведчески любопытны в нем узнаваемые парафрастические вкрапления на основе державинского «Памятника» («В сердечной простоте беседовать о Боге И истину царям громами возгласить», «Царицы царствуйте, и ты, императрица! Не царствуйте цари: я сам на Пинде царь!» и т. п.). Особенно интересна своей «звукообразностью» финальная строка «А кесарь мой — святой косарь». Подобное «корнесловие» стилю самого Батюшкова никогда ранее не было свойственно. Он лишь воспользовался сходным приемом однажды в юности, пародируя строку С.С. Боброва «Се ружей ржуща роща мчится!» строкой «Где роща ржуща ружий ржот». Тем характернее появление «корнесловия» в «Подражании Горацию», напитанном отзвуками державинского стиха, пусть и довольно хаотическими (в силу жизненных обстоятельств написания текста). Здесь Батюшков как бы выдал, что во времена легкомысленных насмешек над Бобровым внутренне сознавал, что имеет дело с плодотворным творческим приемом поэта другой традиции (пусть и субъективно ему чуждой), — а не с некоей нелепицей.
Яркая, хотя и недолгая творческая деятельность К.Н. Батюшкова — одна из лучших страниц поэзии русского романтизма. Им были намечены направления поэтического развития, плодотворно разрабатывавшиеся далее художниками многих следующих поколений. Батюшков был одним из поэтических учителей А.С. Пушкина. Его проникновенная и гармоничная лирика по сей день сохраняет свое значение классики русской поэзии.