Василий Андреевич Жуковский — сын помещика из Тульской губернии А.И. Бунина и пленной турчанки Сальхи, поэт и переводчик; учился в Благородном пансионе при Московском университете, в 1802 г. напечатал в «Вестнике Европы» сентименталистскую элегию «Сельское кладбище» (вольный перевод из Т. Грея, английского поэта), позже последовали выдержанные в сходной тональности «Идиллия» (1806), «Вечер» (1806) и др. Увлекшись затем романтической мистикой, Жуковский быстро приобрел известность благодаря балладам «Людмила» (1808), «Кассандра» (1809), «Светлана» (1808—1812) и др. Они, как и большинство его последующих произведений, так или иначе отталкиваются от текстов различных иностранных писателей. Например, «Людмила» и «Светлана» —два русифицированных и по-разному обработанных вольных перевода из Г. Бюргера.
В 1812 г. поэт вступил в ополчение и участвовал в Бородинском сражении в составе так называемого Мамоновского полка1. В годы войны получили самое широкое распространение среди современников его стихотворение «Певец во стане русских воинов» (1812) и послание «Императору Александру» (1814). 1810-е годы вообще стали началом долгого периода плодотворного творчества Жуковского-поэта. В этот основной период им были созданы такие баллады, как «Ивиковы журавли» (1813), «Эолова арфа» (1814), «Алина и Альсим» (1814), «Теон и Эсхин» (1814), «Гаральд» (1816), «Вадим» (1817), «Рыцарь Тогенбург» (1818), «Лесной царь» (1818), «Замок Смальгольм, или Иванов вечер» (1822), «Суд Божий над епископом» (1831 ), «Жалоба Цереры» (1831 ) и др., а также «старинная повесть» «Двенадцать спящих дев» (1817), «Сказка о царе Берендее» (1831 ), сказки «Спящая царевна» (1831), «Мальчике пальчик» (1851) и др.
1 См.: Минералов Ю.И. «Князь Мономах» цветастой русской фронды//Московский вестник. 2001. № 4.
На него возлагал большие надежды Г.Р. Державин, который однажды даже написал:
Тебе в наследие, Жуковский,
Я ветху лиру отдаю.
А я над бездной гроба скользкой
Уж, преклони чело, стою.
В 1831 г. вышло итоговое издание написанных на тот момент произведений Жуковского — «Баллады и повести». После этого поэт продолжал плодотворно, хотя и менее интенсивно, работать в литературе, создав баллады «Старый рыцарь» (1832), «Рыцарь Роллон» (1832), «Уллин и его дочь» (1833) и др., вслед за Пушкиным написав «Бородинскую годовщину» (1839).
Некоторое время Жуковский не оставлял и сентименталистские мотивы, о чем свидетельствуют «Певец» (1811), «Узник к мотыльку, влетевшему в его темницу» (1813), «К мимо пролетевшему знакомому Гению» (1819), «Таинственный посетитель» (1824) и др.
Специфическое ответвление творчества В.А. Жуковского представляют собой произведения, которые он сам помечал как песни или романсы. Подобные авторские пометы — всегда прямое свидетельство того, что со стороны поэта имела место попытка, пусть и субъективная, каким-то образом придать стихотворному тексту «музыкальное» начало. Часть из таких произведений Жуковского реально стала текстами песен, например, «Кольцо души девицы...» (1816), а стихотворение «Боже, Царя храни...» (1833) сделалось текстом гимна Российской империи.
С 1815 г. Жуковский служил при дворе и с 1825 г. стал воспитателем престолонаследника, будущего императора Александра II. Свое придворное положение он активно использовал для различных добрых дел (хлопотал о сосланном Пушкине, участвовал в выкупе из крепостной неволи Тараса Шевченко и т д.).
На жизнь и на тональность творчества В.А. Жуковского наложила явный отпечаток несчастная любовь к М.А. Протасовой1
1 Жениться на M.A. Протасовой Жуковский не мог из-за близкого родства с ней. Девушка была выдана замуж за дерптского хирурга Мойера и умерла от первых же родов.
В 1830-е годы поэт увлекся созданием переводов в строгом смысле. Результатом этой работы стало появление по-русски поэмы Байрона «Шильонский узник», баллады Шиллера «Кубок», древнегреческой «Войны мышей и лягушек», индийской повести «Наль и Дамаянти» и ряда других произведений. Особо необходимо отметить перевод великой эпической поэмы Гомера «Одиссея» (1849)1 Интересны опыты Жуковского по переводу стихами прозаических произведений западных романтиков — например, поэма «Ундина» (1836), представляющая из себя переложение в русские стихи повести немецкого прозаика-романтика де ла Мотт Фуке. Аналогичным образом им была переложена в стихи, например, повесть французского романтика Шарля Нодье «Иннес де Лас Сьеррас»2.
1 Смерть прервала работу В.А. Жуковского над переводом «Илиады».
2 Здесь Жуковский шел как бы по стопам В.К. Тредиаковского, на склоне лет превратившего роман Франсуа Фенелона «Похождения Телемака» в эпическую поэму «Тилемахида».
В 1841 г. Жуковский женился в Германии на юной дочери художника Рейтерна. В том же году он был избран академиком Петербургской Академии наук.
Жуковский прибег в письме Гоголю от 6 февраля 1848 г. к следующей любопытной самохарактеристике: «Мой ум — как огниво, которым надобно ударить о камень, чтоб из него выскочила искра. Это вообще характер моего авторского творчества; у меня почти все или чужое, или по поводу чужого — и все, однако, мое».
Последнее поэт, разумеется, имел полное право заявить не только по отношению к своим балладам и сказкам (как правило, основанным на переработке существовавших до Жуковского литературных сюжетов), но даже в отношении перевода «Илиады». Тем интереснее начать анализ его творчества все же с полностью оригинальных произведений.
Романтическая элегия Жуковского «Море» (1822) написана белым стихом. Вначале море олицетворяется, объявляется живым существом:
Безмолвное море» лазурное море,
Стою очарован над бездной твоей.
Ты живо; ты дышишь; смятенной любовью,
Тревожною лумой наполнено ты.
Как видим, это созданное поэтической фантазией романтика «существо» дышит, любит и о чем-то тревожно думает. Далее лирический герой стихотворения начинает задавать обращенные к морю вопросы, ставящие собой цель понять тайны моря:
Безмолвное море, лазурное море,
Открой мне глубокую тайну твою:
Что движет твое необъятное лоно?
Нем дышит твоя напряженная грудь?
Затем следует вопрос, уже содержащий в себе самом ответ:
Иль тянет тебя из земныя неволи
Далекое светлое небо к себе?..
Тема незримой связи между морем и небом разворачивается в ряд словесных картин:
Таинственной, сладостной полное жизни,
Ты чисто в присутствии чистом его:
Ты льешься его светозарной лазурью,
Вечерним и утренним светом горишь,
Ласкаешь его облака золотые
И радостно блещешь звездами его.
Однако время от времени вмешивается третья сила, мрачная по самой своей природе, и нарушает эту описанную в стихах гармонию моря и неба. Эта сила — «темные тучи», которые в стихотворении тоже олицетворяются, «оживают», и которым поэтически приписывается сознательная целенаправленность действий и состояний:
Когда же сбираются темные тучи,
Чтоб ясное небо отнять у тебя —
Ты бьешься, ты воешь, ты волны подъемлешь,
Ты рвешь и терзаешь враждебную мглу...
Итак, буря на море оказывается в разбираемом стихотворении его реакцией на появление в небе враждебных туч. Они закрывают или звездное, или голубое небо, и море пытается бороться с ними, рвать их и терзать. В конце концов оно побеждает:
И мгла исчезает, и тучи уходят...
Но не таков мир романтического стихотворения, чтобы в нем могло раз и навсегда установиться конечное спокойствие. Море продолжает волноваться о небе, заботиться, чтобы их все-таки не разлучили:
Но, полное прошлой тревоги своей,
Ты долго вздымаешь испуганны волны,
И сладостный блеск возвращенных небес
Не вовсе тебе тишину возвращает;
Обманчив твоей неподвижности вид:
Ты в бездне покойной скрываешь смятенье,
Ты, небом любуясь, дрожишь за него.
По ряду образно-смысловых и интонационных пересечений с разобранным стихотворением можно сблизить стихотворение 1815 г. «Славянка» (Славянка в данном случае, по авторскому объяснению Жуковского, — «река в Павловске»): Однако это второе произведение наполнено картинами русской природы и благодаря вносимой ими образной конкретике заметно выигрывает сравнительно с «Морем». Многословие же составляет общий им недостаток.
Своего рода «квинтэссенцию» баллад Жуковского можно усмотреть, например, в весьма коротком для него стихотворении «Мщение» (1816):
Изменой слуга паладина убил:
Убийце завиден сан рыцаря был.
Свершилось убийство ночною порой —
И труп поглощен был глубокой рекой.
И шпоры и латы убийца надел
И в них на коня паладинова сел.
И мост на коне проскакать он спешит,
Но конь поднялся на дыбы и храпит.
Он шпоры вонзает в крутые бока —
Конь бешеный сбросил в реку седока.
Он выплыть из всех напрягается сил,
Но панцирь тяжелый его утопил.
Мотивы, подробно развиваемые поэтом в сюжетах больших баллад, здесь изложены бегло. Мотив предательского убийства рыцаря снова возникнет у Жуковского, например, через несколько лет в «Замке Смальгольм» и станет там сюжетообразующим (впрочем, там он появится в соответствии с сюжетом английского первоисточника баллады, автором которого является Вальтер Скотт).
Возмездие убийце-предателю в приведенном стихотворении подается как бы на грани реалистического и мистического. Поведение коня необязательно понимать как его намеренную месть за хозяина — можно счесть, что лошадь просто сбросила непривычного и притом неумелого седока. Впрочем, и многозначительное название произведения («Мщение»), и то, что перед читателем текст из мира романтизма, свидетельствуют против такого однозначно реалистического прочтения.
Создавая по-русски «свой» вариант баллады Вальтера Скотта «Замок Смальгольм, или Иванов вечер», Жуковский, судя по всем признакам, был именно в той творческой стихии, которая позволяла ему максимально раскрыть свои силы. Текст великого шотландского писателя сыграл роль «искры», о которой Жуковский так ярко и точно писал Гоголю. Свобода, непринужденность и энергия словесного развития этого произведения просто восхищают:
До рассвета поднявшись, коня оседлал
Знаменитый Смальгольмский барон;
И без отдыха гнал, меж утесов и скал,
Он коня, торопясь в Бротерстон.
Но в железной броне он сидит на коне;
Наточил он свой меч боевой;
И покрыт он щитом; и топор за седлом
Укреплен двадцатифунтовой.
Можно понять, почему В.А. Жуковский был и остается живым, хотя и недосягаемым образцом для позднейших переводчиков. Поэт здесь, как и во множестве других случаев, создал не «перевод с английского», а настоящее русское романтическое стихотворение. Впечатляет финал его сюжета (сюжета, по ходу которого на сцене неоднократно появляется привидение убитого бароном из ревности рыцаря Ричарда Кольдингама):
Есть монахиня в древних Драйбургских стенах:
И грустна и на свет не глядит;
Есть в Мельрозской обители мрачный монах:
И дичится людей и молчит.
Сей монах молчаливый и мрачный — кто он?
Та монахиня — кто же она?
То убийца, суровый Смальгольмский барон;
То его молодая жена.
Такой сюжет сегодня может быть прочитан и просто как очередная романтическая «страшилка», но и как суровая притча на тему, что «Беззаконную небо карает любовь», и что, с другой стороны, убийство наказуется Богом, даже если то убийство любовника неверной жены1. Однако в любом случае художественное воплощение этого сюжета образно-ассоциативными средствами русской поэзии блестяще.
Изощренная стиховая форма произведения даже включает, например, совсем не обязательную для жанра баллады (в силу своей сосредоточенности на сюжете обычно удовлетворяющейся максимально простым стиховым строем) сеть так называемых внутренних рифм («И без отдыха гнал, меж утесов и скал...», «Но в железной броне он сидит на коне...» и т. п.)2. Причем, что характерно, эта особая сеть дополнительных (относительно обычной рифмовки) созвучий пронизывает текст баллады Жуковского не абсолютно. Последние пять строф, разъясняющих загадочную мистическую ситуацию, подводящих итоги и однозначно трагедийных по содержанию, подобной «звуковой инструментовки» лишены, и совершенно ясно, что это следствие тонкого поэтического замысла. Ведь неожиданное отсутствие инструментовки, «внутренних рифм» (то есть читательски ощутимое упрощение формы) в смысловом отношении как бы «выделяет курсивом» содержание этих заключительных строф (две самых последних из них приведены выше).
1 Так следует из сюжета, несмотря и на то что барон явно убил соперника в бою, а не каким-либо обманным образом: когда он вернулся к жене, «...железный шелом был иссечен на нем, Был изрублен и панцирь и щит».
2 Так обычно именуют созвучия вышеприведенного типа, хотя точнее их называть рифмами внутренне-конечными (поскольку они включают концевое слово стиха).
См. подробно: Минералов Ю.И. Современная русская рифма, ее теория и предыстория// Минералов Ю.И. Поэтика. Стиль. Техника. М., 2002.
В «Замке Смальгольм» есть также начально-внутренние рифмы (например, «Воротись, удалися», — она говорит»).
Творческую самостоятельность В.А. Жуковского и гибкость его художественных решений можно наглядно ощутить, сопоставив две его ранних баллады — «Людмила» и «Светлана» (имеющих один и тот же немецкий первоисточник).
В «Людмиле» героиня предается унынию, ожидая жениха домой «С грозной ратию славян». Когда же милый не вернулся, она в отчаянии говорит:
«Расступись, моя могила;
Гроб, откройся; полно жить;
Дважды сердцу не любить».
Своей матери, перепуганной такими словами, героиня заявляет и такое:
«Царь небесный нас забыл...
Мне ль он счастья не сулил?
Где ж обетов исполненье?
Іде святое провиденье?
Нет, немилостив творец;
Всё прости, всему конец».
Мать пытается напомнить девушке, что «грех роптанье» (надо добавить, по-христиански греховны также проявленные ею ранее уныние и отчаяние), и что сама скорбь посылается Создателем. Однако дочь помимо иного опрометчиво заявляет в ответ, что ей «с милым всюду рай»:
Так Людмила жизнь кляла,
Так творца на суд звала...
Вот уж солнце за горами;
Вот усыпала звездами
Ночь спокойный свод небес;
Мрачен дол, и мрачен лес.
В полночь появляется верхом на коне жених и увозит невесту туда, где теперь его «дом тесный»:
Что же, что в очах Людмилы?..
Ах, невеста, где твой милый?
Іде венчальный твой венец?
Дом твой — гроб; жених — мертвец.
В заключение же баллады некий «страшный хор» усопших возглашает:
«Смертных ропот безрассуден;
Царь всевышний правосуден;
Твой услышал стон творец;
Час твой бил, настал конец».
Баллада «Светлана», в противоположность «Людмиле», содержит светлый лирический поворот немецкого сюжетного первоисточника. Это едва ли не самое знаменитое произведение Жуковского начинается картинами святочного девичьего гадания:
Раз в крещенский вечерок
Девушки гадали:
За ворота башмачок,
Сняв с ноги, бросали;
Снег пололи; под окном
Слушали; кормили
Счетным курицу зерном;
Ярый воск топили;
В чашу с чистою водой
Клали перстень золотой,
Серьги изумрудны;
Расстилали белый плат
И над чашей пели в лад
Песенки подблюдны.
«Милая Светлана», которая в отличие от подруг почему-то грустна, отвечает на их попытки вовлечь ее в гадание:
«Как могу, подружки, петь?
Милый друг далёко;
Мне судьбина умереть
В грусти одинокой.
Год промчался — вести нет;
Он ко мне не пишет;
Ах! а им лишь красен свет,
Им лишь сердце дышит...
Иль не вспомнишь обо мне?
Где, в какой ты стороне?
Где твоя обитель?
Я молюсь и слезы лью!
Утоли печаль мою,
Ангел-утешитель».
Здесь героиня проявляет не уныние, а грусть — притом, что важно, девушка в заключение приведенного монолога апеллирует, по воле автора, к «Ангелу-утешителю».
тм Однако легкомысленные подруги все же вовлекают Светлану в свое гадание (надо напомнить, что гадания не только не поощряются, но прямо воспрещены в Православии как опрометчивая и недопустимая для христианина игра с силами тьмы):
«Загадай, Светлана;
В чистом зеркала стекле
В полночь, без обмана
Ты узнаешь жребий свой:
Стукнет в двери милый твой
Легкою рукою;
Упадет с дверей запор;
Сядет он за свой прибор
Ужинать с тобою».
В итоге ей является некто в образе «милого» и зовет с собой на венчание:
«Едем! Поп уж в церкви ждет
С дьяконом, дьячками;
Хор венчальну песнь поет;
Храм блестит свечами».
Мчащиеся кони минуют затем некую церковь, в которой идут чьи- то похороны, потом над ними вдобавок начинает виться «черный вран», каркая: «Печаль!» Наконец девушка оказывается совсем одна перед какой-то избушкой и, войдя в нее, видит чей-то гроб, но также свечку и «Спасов лик в ногах». Помолившись на икону, героиня
...С крестом своим в руке,
Под святыми в уголке
Робко притаилась.
Как видим, в балладе «Светлана» героиня, в отличие от Людмилы, в самых страшных ситуациях ведет себя по-христиански. В результате происходит чудо:
Вот глядит: к ней в уголок
Белоснежный голубок
С светлыми глазами,
Тихо вея, прилетел...
Затем именно голубок спасает Светлану от пробудившегося мертвеца. Вдобавок все происходящее в конце концов оказывается простым сном-предостережением (девушка уснула перед зеркалом во время гадания). На дворе утро, санки мчат как раз воротившегося жениха. В заключение раздаются назидательные слова автора:
Вот баллады толк моей:
«Лучшей друг нам в жизни сей
Вера в провиденье.
Благ Зиждителя закон:
Здесь несчастье — лживый сон;
Счастье — пробужденье».
Таким образом, сюжет баллады Бюргера в «Светлане» разработан Жуковским на православно-христианский лад. Далее, в более ранней «Людмиле» национальный колорит проявлялся весьма условно и был в основном лишь декларирован (например, путем упоминания «рати славян»). «Светлана» же поразила и умилила современников именно своим «русским ликом».
Поэтом был безошибочно выбран в качестве сюжетной «рамы» антураж крещенского вечера, когда по всей России девушки предавались той самой языческой по своим корням, но влекущей забаве с гаданием «на жениха», с которой начинается замечательная баллада. Иначе говоря, автор вывел балладу из искусственного книжно-литературного мира романтической поэзии в живую российскую реальность своего времени. Это произвело великолепный художественный эффект. Имя героини стало нарицательным, и позже его неоднократно упоминали по разным поводам другие авторы.
О! не знай сих страшных снов
Ты, моя Светлана...
Будь, создатель, ей покров!
Ни печали рана,
Ни минутной грусти тень
К ней да не коснется;
В ней душа — как ясный день;
Ах! да пронесется
Мимо — Бедствия рука;
Как приятный ручейка
Блеск на лоне луга,
Будь вся жизнь ее светла,
Будь веселость, как была,
Дней ее подруга.
Девушки того времени охотно представляли самих себя в образе Светланы и относили на свой счет добрые пожелания, высказанные Жуковским в этой заключительной строфе. По сути, образ Светланы надолго стал самым ярким поэтическим образом русской девушки и был им до самого рождения образа пушкинской Татьяны — но и Татьяна при первом своем появлении в романе «Евгений Онегин» была, напомним, (по словам Ленского), «грустна и молчалива, как Светлана» (курсив мой. — Ю.М.).
Напротив, несмотря на сюжет, претендующий на отображение русской старины, вряд ли глубоко воплощает национальный дух «старинная повесть в двух балладах» «Двенадцать спящих дев». Хотя здесь Жуковскому, как всегда, не откажешь в богатстве поэтической фантазии, все же это довольно громоздкое произведение.
В первой балладе неудачливый в жизни Громобой в отчаянии отдает душу Асмодею (одно из имен дьявола), который взамен пообещал ему «силу дать и честь и много злата»:
Тебе я терем пышный дам
И тьму людей на службу;
К боярам, витязям, князьям
Тебя введу я в дружбу;
Досель красавиц ты пугал —
Придут к тебе толпою;
И, словом, — вздумал, загадал,
И все перед тобою.
И вот в задаток кошелек:
В нем вечно будет злато.
Но десять лет — не боле — срок
Тебе так жить богато.
Разбогатевший Громобой быстро стал подлинным негодяем:
Двенадцать дев похитил он
Из отческой их сени;
Презрел невинных жалкий стон
И родственников пени;
И в год двенадцать дочерей
Имел от обольщенных;
И был уж чужд своих детей
И крови уз священных.
Когда ему пришел час отправляться в ад, Громобой отсрочил смерть, отдав бесу души своих маленьких дочерей (он написал этот договор, водя по бумаге их детскими руками). Позже нарастающий ужас перед неизбежной смертью побудил его заниматься благотворительностью. Громобой даже воздвигнул «Божий храм», а некий «славный мастер» изобразил в нем икону, на которой «угодник святой» «взирал любви очами» на молящихся Громобоя с дочерьми.
Почувствовав, что ему конец, Громобой потребовал от дочерей молиться о помиловании. Девушки, не знавшие, что их души давно отданы бесу, все же стали молиться. Тогда из храма появился неизвестный старец, оказавшийся тем самым изображенным на иконе «угодником святым», и погрузил дочерей Громобоя в сон на века:
...Из земли
Вкруг дома грозно встали
Гранитны стены — верх зубчат,
Бока одеты лесом, —
И, сгрянувшись, затворы врат
Задвинулись утесом.
Во второй балладе новгородский юноша Вадим видит во сне деву под покрывалом с головой, покрытой венцом. Ведомый неизвестной силой, он отправляется верхом на коне на юг, куда глаза глядят. Достигнув Днепра, он спасает от литовского великана дочь киевского князя. Затем, подчинясь непонятному чувству, Вадим в ночной час уходит с веселого княжеского пира и садится в какой-то челн, в котором «без гребца весло гребет». Челн приносит его к мрачным утесам, покрытым заросшим лесом. На скале он видит древний храм, а возле него могилу. Оттуда поднимается привидение и тщетно начинает стучать в двери храма. Затем Вадим доходит до старинного замка и видит двух дев на его стене. Одна дева уходит, а другая внезапно заметила Вадима:
Как облак, покрывало
Слетело с юного чела —
Их встретилися взоры;
И пала от ворот скала,
И раздались их створы.
И вот из терема к ним уже идут другие пробудившиеся девы:
О сладкий воскресенья час!
Им мнилось: мир рождался!
Вдруг... звучно благовеста глас
В тиши небес раздался.
Вместе с Вадимом девушки входят в открывшийся и чудесным образом обновленный храм. Там чудеса продолжаются:
Молясь, с подругой стал Вадим
Пред царскими дверями,
И вдруг... святой налой пред ним;
Главы их под венцами;
В руках их свечи зажжены;
И кольца обручальны
На персты их возложены;
И слышен гимн венчальный...
Не забывает автор и злосчастного Громобоя: тихий голос вызывает дев из храма к некоей светлой могиле, на которой «обвивает светлый крест прекрасная лилея». А вокруг «холм помолоделый», «бег реки веселый»:
И воскрешенны древеса
С вершинами живыми,
И, как бессмертье, небеса
Спокойные над ними...
Словом, в конечном итоге все в основном сводится к сюжетной линии, хорошо известной из восходящей к средневековой европейской литературной традиции, — только «спящих красавиц» у Жуковского не одна, а целых двенадцать. Помимо связанного со «спящей красавицей» можно уловить в произведении также обрывки других литературных мотивов.
Слито в единое целое это все вряд ли художественно безупречным образом. Религиозная дидактика соединена с такими разнородными художествеными элементами также довольно механистично. Например, вполне очевидная банальность сюжетного начала о сделке с дьяволом наложила отпечаток на многое в дальнейшем развитии произведения. Не случайно юный Пушкин, вскоре написавший поэму «Руслан и Людмила», в некоторых местах этой поэмы озорно пародирует «Двенадцать спящих дев». Последующая читательская судьба «Двенадцати спящих дев» тоже косвенным образом показала, что данное произведение вряд ли принадлежит к числу вершин творчества Жуковского. В то же время оно дает представление о широте разброса творческих исканий этого крупного русского поэта.
Стихотворение «Ночной смотр» (1836) посвящено личности многократно вдохновлявшего поэтов того времени Наполеона. С музыкой М.И. Глинки данное произведение стало одним из популярнейших классических романсов1.
Как обычно у Жуковского, в основе произведения иноязычный источник (стихотворение австрийского поэта И. Цейдлица). В наполеоновской теме тоже нашлась так излюбленная Жуковским мистика:
В двенадцать часов по ночам
Выходит трубач из могилы;
И скачет он взад и вперед,
И громко трубит он тревогу.
И в темных могилах труба
Могучую конницу будит...
В конце концов вполне ожидаемо появляется и император — умерший на острове Св. Елены в 1821 г. Наолеон I. Нельзя не отметить, что образ его, вслед за текстом Цейдлица, не обладает какой-либо психологической оригинальностью и глубиной, и притом даже составлен из набора хрестоматийно известных черт:
В двенадцать часов по ночам
Из гроба встает полководец;
На нем сверх мундира сюртук;
Он с маленькой шляпой и шпагой...
В то же время для поэтики вокальных жанров последнее вполне органично. Для семантики поющегося текста, рассчитанного на слуховое восприятие, характерны сюжетная однолинейность, а также простота и даже некоторая «старомодность образности»2.
1 О разнице между романсом бытовым и классическим, рассчитанным на профессиональное исполнение, см. подробно: Минералов Ю.И. Так говорила держава (XX век и русская песня). М., 1995.
2 Об этом феномене см.: Там же.
На старом коне боевом
Он медленно едет по фрунту;
И маршалы едут за ним,
И едут за ним адъютанты;
И армия честь отдает.
Становится он перед нею;
И с музыкой мимо его
Проходят полки за полками.
«Ночным смотром» поэт как бы подвел итог тому кругу тем в своем творчестве, который был так или иначе связан для России с событиями 1812 г. С мрачными интонациями этого произведения, повествующего о фантастических посмертных построениях наполеоновского войска, контрастируют ликующие интонации еще одного из наиболее популярных у современников произведений Жуковского — «Певца во стане русских воинов».
«Певец во стане русских воинов» построен весьма просто — как открытый текст: потенциально можно если не до бесконечности, то еще очень долго нанизывать все новые строфы, упоминая новые имена столь многочисленных героев войны 1812 г.:
Хвала сподвижникам-вождям!
Ермолов, витязь юный...
Хвала тебе, славян любовь,
Наш Коновницын смелый!..
Хвала, наш Вихорь-атаман,
Вождь невредимых, Платов! <и т. д.>
Однако и выглядящая безыскусно простой композиция может стать основой любимого народом произведения. Более того, она приобрела определенную популярность: например, К.Н. Батюшков использовал ее в своей сатире «Певец в Беседе любителей русского слова», комически подставляя на места имен генералов 1812 г. имена членов враждебного литературного сообщества.
Стало классикой детской поэзии и одно из стихотворений, сочиненных В.А. Жуковским для своих детей Павла и Александры. Это стихотворение «Котик и козлик» (1851) дети знают по сей день:
Там котик усатый
По садику бродит,
А козлик рогатый
За котиком ходит;
И лапочкой котик
Помадит свой ротик;
А козлик седою
Трясет бородою.
Из поздних произведений В.А. Жуковского необходимо напомнить еще стихи на смерть А.С. Пушкина «Он лежал без движенья, как будто по тяжкой работе...» (1837). Как говорит в них автор об умершем Пушкине: «Что-то сбывалось над ним, и спросить мне хотелось: что видишь?» В Пушкине Жуковский потерял ученика и младшего друга. Кроме того, он так глубоко, как далеко не все в России того времени, сознавал величие пушкинского таланта и масштабы национальной потери1.
1 Из литературы о В.А. Жуковском см., напр.: Семенко И. Жизнь и поэзия Жуковского. М., 1975; Иезуитова Р. В. Жуковский в Петербурге. Л., 1976; Бессараб М. Жуковский. М., 1983; Афанасьев В. Жуковский. М., 1987.
() —Минералов
В.А. Жуковский был фактическим главой русского поэтического романтизма. Его поэзия олицетворяла это явление в глазах современников. Кипучая фантазия Жуковского-поэта была неиссякаема. Благодаря его переводам и переложениям в русскую литературу за короткое время были «перекачаны» и творчески преобразованы важнейшие мотивы западноевропейского романтизма. Обогатив литературу своего времени, Жуковский остается одним из крупнейших русских поэтов, чье наследие живо по сей день.