Александр Сергеевич Грибоедов — поэт, драматург, композитор, дипломат. Родился в дворянской семье. Отличаясь многообразными способностями, окончил словесное, математическое и юридическое отделения Московского университета; знал несколько иностранных языков (английский, французский, итальянский, немецкий, латинский, греческий, турецкий, арабский и персидский). Добровольцем отправился на Отечественную войну 1812 г. (служил в Московском гусарском полку, бывшем в резерве). В 1816 г. вышел в отставку и служил в Петербурге в Коллегии иностранных дел. В 1818 г. стал секретарем русской миссии в Персии1. Прослужив три года в Персии, А.С. Грибоедов был назначен «чиновником по дипломатической части» при наместнике Кавказа генерале Ермолове. Впоследствии Грибоедов стал действительным статским советником и «министр-резидентом» русской миссии в Тегеране (то есть послом). В 1828 г. он сыграл огромную роль в заключении Туркманчайского мира России с Персией. Погиб вместе со служащими миссии в Тегеране, защищая ее от толпы мусульманских фанатиков, кем-то (видимо, работавшей против России английской агентурой) натравленной на русское представительство2.
1 Это удаление Грибоедова из столицы нередко связывают с обстоятельствами дуэли Шереметева и графа Завадовского из-за танцовщицы Истоминой (закончилась гибелью Шереметева). Грибоедов и бретер Александр Якубович были секундантами на этой дуэли.
2 Предлогом для нападения на русскую мисию было то, что Грибоедов начал борьбу за вызволение из гарема двух армянок — подданных русского царя, похищенных персами.
В своем «Путешествии в Арзрум» А.С. Пушкин сообщает, что встретил арбу, везущую тело Грибоедова: «“Откуда вы? — спросил я. — “Из Тегерана” — “Что везете?” — “Грибоеда”».
А.С. Грибоедов — автор стихотворений «Давид» (1823), «Телешовой в балете “Руслан и Людмила”, где она является обольщать витязя» (1824), «Хищники на Чегеме» (1825), «Освобожденный» (1826), «А.И. Одоевскому» (1828) и др., а также двенадцати пьес, достоинства большинства из которых скромны. Это, в частности, «Молодые супруги», переделка комедии французского драматурга Крезе де Лессера «Le sécret du menage» (1815), направленная против «арзамасцев» комедия «Студент» (1817, совместно с П.А. Катениным) и «Притворная неверность», переделка комедии Н.Т. Барта «Lesfausses infidélités» (1818, совместно с А.А. Жандром), а также несколько неоконченных пьес, писавшихся после главного произведения Грибоедова, комедии «Горе от ума»: «1812 год», «Грузинская ночь», «Родамист и Зенобия» и др.
Весьма важна статья Грибоедова «О разборе вольного перевода Бюргеровой баллады “Ленора”», посвященная защите переводческих принципов П.А. Катенина от критики со стороны Н.И. Гнедича.
Стихотворение А.С. Грибоедова «Давид» является переложением псалма 151 Давида, который по-церковнославянски начинается словами: «Мал бех в братии моей и юнший в дому отца моего, пасох овцы отца моего. Руце мои сотвористе орган, и персты мои составиша Псалтирь. И кто возвестит Господеви моему?»
В грибоедовском переложении этому началу псалма соответствует следующая строфа:
Не славен в братии измлада,
Юнейший у отца я был,
Пастух родительского стада;
И се! внезапно Богу сил
Орган мои создали руки,
Псалтырь устроили персты.
О! кто до горней высоты
Ко Господу воскрилит звуки?..
Создавая стихотворную переработку церковнославянского текста, Грибоедов отказался от его полного перевоплощения в лексику и обороты современного русского языка. Сделано это Грибоедовым с ясной внутренней мотивировкой: стихотворение как художественное произведение должно сохранить ту «патину старинности», которую придает псалму церковнославянский язык. Сам же церковнославянский современники Грибоедова прекрасно понимали, с рождения соприкасаясь с ним в православной церкви и, как правило, обучаясь грамоте при самой активной роли в процессе обучения написанных на нем книг религиозного характера. Последнее напоминает, кстати, что классицисты-сумароковцы в XVIII в. и карамзинисты в начале XIX в. заостряли в негативном плане вопросы, связанные с его употреблением в литературе, достаточно искусственно.
Даже А.С. Пушкин, начинавший свою творческую деятельность как ученик Карамзина, создавая стихотворение «Пророк» (1826), подобно Грибоедову в случае с «Давидом», ощутил внутреннюю потребность опереться на церковнославянскую лексику и идиоматику.
Заметно, что церковнославянизмы помогают Грибоедову в «Давиде» решать самые разные художественные задачи. Помимо вышеупомянутого создания семантической «окраски» произведения, в цитированном фрагменте можно указать, например, на «звуковую метафору» «Псалтырь устроили персты». В этом стихе через все слова проходит повтор звукового комплекса -рст- (с варьирующимся порядком звуков). Помимо такой «инструментовки» целиком перекликаются по принципу «паронимического» звукового подобия слова «псалтырь» и «персты» (конкретно повторяется, с вариацией в порядке, комплекс звуков -прсты-), чего просто не было бы, употреби автор вместо церковнославянских «перстов» русское слово «пальцы». Подобные звукообразы были излюбленным приемом Г.Р. Державина и С.С. Боброва, тем самым находясь в «светлом поле сознания» поэтов «Беседы любителей русского слова», к которой принадлежал и Грибоедов.
А.С. Грибоедов как поэт обладал поразительным «чувством языка», которое особенно разносторонне проявилось в его главном произведении, комедии «Горе от ума».
Над «Горем от ума» А.С. Грибоедов начал работать, видимо, в 1822 г., когда состоял на Кавказе секретарем по иностранной части при генерале Ермолове. Известно, что готовые сцены он читал тогда сослуживцу поэту В.К. Кюхельбекеру. Летом 1824 г. Грибоедов подарил своему другу С.Н. Бегичеву законченную рукопись комедии (хранится в Государственном Историческом музее в Москве). Приехав в Петербург, поэт читал комедию многим лицам, дорабатывал ее в частностях и в итоге подарил другому своему другу А.А. Жандру так называемую «жандровскую» рукопись комедии с дополнениями. В 1828 г., возвращаясь в Персию из очередной поездки в Петербург, А.С. Грибоедов оставил у Ф.В. Булгарина (ранее сумевшего опубликовать большие фрагменты «Горя от ума» в альманахе «Русская Талия на 1825 год») список комедии с некоторыми новыми изменениями (так называемая «Булгаринская рукопись»).
В силу различных причин, среди которых не последнюю роль играла моральная репутация Булгарина, эта последняя прижизненная грибоедовская рукопись впоследствии долгое время мало использовалась при публикациях «Горя от ума».
На русской сцене отрывки из комедии были впервые поставлены через год после смерти А.С. Грибоедова. Текст ее впервые был опубликован в 1831 г. в Ревеле в переводе на немецкий язык. В том же году от петербургского цензора Сенковского поступило витиеватое представление в Главное управление цензуры, в котором говорилось, что Сенковский «вполне одобрил бы» сам комедию к печати, но утруждает Комитет, поскольку «лично был дружен с покойным сочинителем». На эту попытку переложить с себя ответственность на чужие плечи Комитет ответил туманно, и издание сорвалось. Комедия, как и при жизни Грибоедова, активно распространялась по России в списках.
На русском языке комедия была опубликована в 1833 г. Претензии к ней нового цензора Цветаева не имели отношения к политике: он писал, что «в 1-м и 2-м явлениях первого действия представляется благородная девушка, проведшая с холостым мужчиною (София с Молчал иным. — Ю.М.) целую ночь в своей спальне и выходящая из оной с ним вместе без всякого стыда, а в 11-ми 12-м явлениях четвертого действия та же девушка присылает после полуночи горничную свою звать того же мущину к себе на ночь и сама выходит его встречать». «Горе от ума» было издано после личного разрешения Николая I печатать, «как играется» (театральные цензоры к тому времени сделали в тексте комедии ряд своих изъятий). В 1839 г. вышло второе ее издание.
Только в 1862 г. была сделана попытка опубликовать полный текст комедии с опорой на «жандровскую рукопись». Параллельно этому выходили издания, отразившие в публикуемом тексте сложную «творческую историю» грибоедовского произведения, долгие годы гулявшего по стране в списках. Много оставшихся неизвестными читателей внесли в текст таких списков собственные добавления. Некоторые из них художественно довольно интересны (например, так называемый «пролог»), но это не Грибоедов.
Научное издание текста комедии «Горе от ума» (преимущественно по жандровскому и булгаринскому спискам с учетом рукописи из Исторического музея) было осуществлено лишь в советское время1.
1 См., напр.: Грибоедов А.С. Горе от ума. М., 1988 («Литературные памятники»). Большую роль в подготовке подлинного текста комедии «Горе от ума» сыграл литературовед Н.К. Пиксанов, которому принадлежит и подробное описание ее «творческой истории».
Возмутившее цензора Цветаева начало комедии «Горе от ума», несомненно, и в самом деле могло поразить заранее не подготовленного дворянского зрителя начала XIX в. (со свойственной этому времени строгой регламентацией отношений полов).
Гостиная в московском доме Фамусовых. Несмотря на раннее утро, из-за двери спальни юной дочери хозяина Софии раздаются звуки фортепиано и флейты. Служанка Лиза просыпается на креслах в центре комнаты и стучится к хозяйке:
Господа,
Эй! Софья Павловна, беда.
Зашла беседа ваша за ночь.
Вы мухи? — Алексей Степаныч!
Сударыня!..— И страх их не берет!
(Отходит от дверей)
Ну, гость неприглашенный,
Быть может батюшка войдет!
Прошу служить у барышни влюбленной!
Однако далее сия «безнравственная» коллизия обретает в комедии любопытный поворот. Поскольку хозяйка все не выходит, Лиза подводит часы, чтобы они начали бить, побуждая запершуюся в комнате парочку расстаться. За этим занятием ее застает сам хозяин, Фамусов, немедленно начинающий развязно приставать к своей крепостной служанке. Как видим, его поползновения нисколько не возмутили цензора, что косвенным образом напоминает, какую устоявшуюся систему являли собой в начале XIX в. крепостнические дикости (и соответственно какую остроту имела для умов современников пронизывающая «Горе от ума» антикрепостническая сатира Грибоедова).
София подает из комнаты голос, и ветреник-отец исчезает. Лиза же произносит ставшее знаменитым резюме:
Минуй нас пуще всех печалей
И барский гнев, и барская любовь.
Вскоре из слов Софии выясняется, что девушка и ее возлюбленный, переехавший из Твери отцовский секретарь Молчалин (который живет в доме Фамусовых), просто «забылись музыкой, и время шло так плавно...». Софию умиляет, как нежно ухаживает за ней Молчалин:
Возьмет он pукy, к сердцу жмет/
Из глубины души вздохнет,
Ни слова вольного, и так вся ночь проходит.
София намерена женить на себе столь покорного молодого человека. Но при всем уме Софии (и сопутствующей ему хитрости) она — всего лишь неопытная девушка, совершенно не понимающая, что имеет дело с циничным лицемером, осторожно пробивающимся к почти недостижимой (в силу их сословного неравенства) цели — женитьбе по расчету на дочери хозяина. Софию Молчалин вовсе не любит — что выясняется, когда незадолго до финала пьесы он уже не в первый раз пытается приставать к красавице Лизе, заявляя ей по поводу Софии:
Мой ангельчик, желал бы вполовину
К ней то же чувствовать, что чувствую к тебе.
При этом Молчалин Софию вдобавок называет «плачевной кралей» и намекает Лизе, что женитьба на ней якобы не входит в его намерения. София скрыто подслушивает этот их разговор, восклицая «в сторону»: «Какие низости!» Его случайно слышит из-за колонны и Чацкий, коротко резюмирующий: «Подлец!».
Так разрешатся все эти «амурные» коллизии в финале комедии. Пока же Молчалин, тихонько ускользая из спальни Софии через гостиную, сталкивается с вернувшимся Фамусовым и наспех лжет ему, что идет «с прогулки». На это неглупый хозяин отвечает:
Нельзя ли для прогулок
Подальше выбрать закоулок?
Впрочем, далее подозрений дело не идет. После ухода мужчин переволновавшаяся Лиза начинает укорять свою барышню. Разговор переходит на интересующегося Софией молодого полковника Скалозуба, который, по словам Лизы, «и золотой мешок, и метит в генералы» — впрочем, София отвечает:
Он слова умного не выговорил сроду, —
Мне все равно, что за него, что в воду.
Лиза не отстает и напоминает хозяйке об Александре Андреиче Чацком, который был влюблен в Софию (они с детства росли вместе) и, расставаясь с ней три года назад, «слезами обливался». Немного смущенная София резко обрывает служанку, признавая, однако, что поступила с Чацким «ветрено». Впрочем, и ей есть в чем упрекнуть его:
Остер, умен, красноречив,
В друзьях особенно счастлив.
Вот об себе задумал он высоко...
Охота странствовать напала на него,
Ах! если любит кто кого,
Зачем ума искать, и ездить так далёко?
Неожиданно со словами «Чуть свет уж на ногах! и я у ваших ног» появляется вернувшийся в Москву Чацкий. Начинает развиваться составляющая внутреннюю суть комедийного сюжета Грибоедова печальная история о любви умного и благородного, но ослепленного своим чувством юноши к властной, капризной (и, как быстро выясняется, способной на изрядное коварство) девушке.
«Горе от ума» многие авторы разного времени воспринимали как, прежде всего, социальную сатиру и сатиру на нравы (среди немногочисленных исключений можно указать на знаменитую статью И.А. Гончарова «Мильон терзаний», написанную в 1871 г.). Образы Скалозуба, Фамусова, Загорецкого, Репетилова и т. п., разумеется, и сегодня упоительно смешны. Но обличение крепостного права в страстном монологе Чацкого «А судьи кто?» и его непрерывные инвективы по адресу московского дворянского общества, взятые сами по себе, для современного читателя, несомненно, уже звучали бы абстрактно. Художественную значимость свою они сохраняют благодаря общему контексту «Горя от ума», благодаря главной теме пьесы, к любовная тема, с которой читатель и зритель сталкиваются в пьесе, из разряда так называемых «вечных».
Умом Чацкий осознал свою беду довольно быстро — уже при первом появлении на сцене Скалозуба он говорит себе:
Ах! тот скажи любви конец,
Кто на три года вдаль уедет.
Однако, убедившись вскоре, что перед ним глупец (как глуп и от души презираемый им Молчалин), Чацкий не способен принять всерьез ни того ни другого в качестве соперников себе. София, как он полагает, слишком незаурядна, чтобы увлечься одним из них. В финале пьесы ему предстоит узнать как о сложностях девичьих любовных предпочтений, так и о том, что именно София, мстя за его презрение к Молчалину, распустила между отцовскими гостями сплетню о сумасшествии Чацкого1.
1 За два с небольшим десятилетия до Грибоедова ситуацию любви властной девушки к презренному ничтожеству обыграл в своей «шутотрагедии» «Подщипа» Крылов (решительная Подщипа у него любит трусливого Слюняя; есть у Крылова и аналог Скалозуба — солдафон немецкий принц Трумф).
Другая тема «Горя от ума» тоже из разряда «вечных» и, соответственно, тоже по сей день сохраняет свою живость и актуальность. Ее можно условно обозначить как тему «отцов и детей». Фамусов в монологе «Вот то-то все вы гордецы!» советует Чацкому учиться, «на старших глядя». Предполагая привести молодому человеку авторитетные примеры должного поведения, он пускается сначала в воспоминания о «покойнике дяде» Максиме Петровиче, который не раз заслуживал благоволение «государыни Екатерины», нарочито ведя себя, как шут гороховый. Затем, после появления на сцене Скалозуба, следует другой «нравоучительный монолог» Фамусова: «Вкус, батюшка, отменная манера...»
Не выдержав его похвал московским старичкам, которые «Прямые канцлеры в отставке — по уму», и дамам-сплетницам, которые «Судьи всему, везде, над ними нет судей», а также снисходительно-поощрительных реплик в свой адрес, Чацкий в конце концов разражается знаменитым монологом «А судьи кто?» Собственно, помимо глухих и безадресных намеков на некое распространенное в московской дворянской среде «грабительство», в монологе упоминается лишь два конкретных злодея из числа «отцов» — «Нестор негодяев знатных», выменявший на верных слуг «борзые три собаки», и некто, из-за долгов безжалостно распродавший «поодиночке» «амуров и зефиров» из своего крепостного театра. (Впрочем, немного достается и Фамусову, к которому Чацкого «еще с пелён, для замыслов каких-то непонятных, дитёй возили на поклон».)
По мнению Чацкого, «те, которые дожили до седин», не вправе осуждать молодежь, когда она, «не требуя ни мест, ни повышенья в чин», вперяет в науки «ум, алчущий познаний», или, также не думая о карьере, обращается «к искусствам творческим, высоким и прекрасным».
Собственно, в комедии сам Чацкий — единственный представитель такой мыслящей молодежи; читателю и зрителю остается предполагать ее наличие где-то за пределами сцены. Таковы, по-видимому, оставивший службу и карьеру и читающий книги в деревне двоюродный брат Скалозуба, а также князь Федор, увлекшийся химией и ботаникой. Репетилов, появляющийся у Фамусова в конце званого вечера, — лишь емкая пародия на подражателей подобной молодежи, внешним образом имитирующих и вульгаризующих ее занятия и интересы. Другие молодые по годам персонажи «Горя от ума» (София, Молчалин, Скалозуб) — из числа тех «московских», на которых, по словам Фамусова, «есть особый отпечаток» и которые «в пятнадцать лет учителей научат»; даже прежний друг Чацкого Платон Михайлович Горич, став семьянином, быстро превращается в безликого «мужа- слугу», во всем покорно слушающегося свою жену (дворянская семья в комедии вообще изображена критически: она портит и детей и взрослых — не случайно благородный Чацкий сирота).
Главная в «Горе от ума», несомненно, вышеупомянутая любовная линия. Именно она проведена через всю пьесу и в финале (в сенях после разъезда фамусовских гостей) окончательно высвечивает характеры основных героев. «Притворщицу» Софию (выражение Чацкого) характеризует ситуация, ее в сердцах характеризует и появившийся отец:
Дочь, Софья Павловна! страмница!
Бесстыдница! где! с кем! Ни дать, ни взять она,
Как мать ее, покойница жена.
Бывало я с дражайшей половиной
Чуть врознь:— уж где-нибудь с мужчиной!
Молчалин, на беду свою, в предшествующей этому сцене с Лизой «засветился» и словом и делом, но тут же вовремя спрятался в своей комнате, и вся ярость появившегося в сенях Фамусова обращается на Чацкого. Впрочем, из странных речей последнего (Чацкий заявляет Софии: «Довольно!., с вами я горжусь моим разрывом», — а отцу высказывает пожелание «дремать в неведеньи счастливом») неглупый Фамусов быстро смекает, что перед ним вряд ли любовник дочери, и в итоге не знает, что уж подумать. После этого Чацкий удаляется со ставшими знаменитыми словами:
Вон из Москвы! сюда я больше не ездок.
Бегу, не оглянусь, пойду искать по свету,
Где оскорбленному есть чувству уголок! —
Карету мне, карету!
Растерянному Фамусову остается ломать голову, кто же есть упомянутый Чацким на прощание «низкопоклонник и делец», «будущему тестю равный» (он пока не понимает, что подразумевался Молчалин, с которым София, по убеждению Чацкого, рано или поздно поладит).
Рядовой современный читатель и зритель принимал комедию «Горе от ума», как правило, с восторгом. Однако уже ряд современных критиков упрекнул ее в «отсутствии действия». В конце XIX в. другой драматург, А.П. Чехов, также столкнулся с упреками в том, что в его пьесах «ничего не происходит». Предшественником его был, таким образом, А.С. Грибоедов.
И.А. Гончаров попытался в статье «Мильон терзаний» защитить грибоедовскую комедию от подобной критики, утверждая, что в ней присутствует «живое, непрерывное» движение до последних слов Чацкого: «Карету мне, карету!», а также «гениальная рисовка», колорит, «поэтические силы», «прелесть языка» и т. п. Тем не менее действия в том узком смысле, который подразумевался критикующими лицами, в комедии Грибоедова действительно нет (как его снова нет в написанных через десятки лет пьесах Чехова).
Эта общая обоим авторам особенность не есть некий художественный недостаток — она проистекает из того факта, что мы имеем дело с двумя великими драматургами-новаторами.
Вначале на сцене «Горя от ума» Лиза, затем прибавляется Фамусов, выходят из спальни София и Молчалин, врывается переполненный своим чувством Чацкий, является Скалозуб, ближе к вечеру начинают приезжать гости — молодая вдова Наталья Дмитриевна, княжеское семейство Тугоуховских, бабушка и внучка графини Хрюмины, Загорец- кий, Хлестова, и, как сказано автором в ремарке, «множество других гостей». По разъяснению Софии, съезжаются «домашние друзья, потанцовать под фортопияно, мы в трауре, так балу дать нельзя».
Комедия А.С. Грибоедова (подобно романам И.А. Гончарова и Ф.М. Достоевского, а также пьесам А.П. Чехова) состоит из непрерывных монологов, диалогов и групповых обменов репликами этих действующих лиц, круг которых постепенно расширяется. Именно слова, а не двигающие действие вперед события, обеспечивают семантическое развитие произведения. При всей непривычности, такой способ его смыслового развития реализован Грибоедовым весьма успешно.
В словах автором неоднократно передано столкновение жизненных позиций (Чацкий и Молчалин, Чацкий и Скалозуб), противоборство убеждений (Чацкий и София, Чацкий и Фамусов). Характеры героев комедии обрисовываются путем их постепенного словесного раскрытия другими персонажами и самораскрытия.
Известны слова А.С. Пушкина о Чацком (из письма к А.А. Бестужеву-Марлинскому из Михайловского, относящегося к январю 1825 г.):
«Все, что говорит он, — очень умно. Но кому говорит он все это? Фамусову? Скалозубу? На бале московским бабушкам? Молчалину? Это непростительно. Первый признак умного человека — с первого взгляду знать, с кем имеешь дело, и не метать бисера перед Репетиловыми и тому подоб.»
Здесь великому поэту нельзя не возразить, что Чацкий говорит не просто перед вышеперечисленными условными героями комедии — он говорит перед русскими читателями и зрителями. Речи Чацкого, сам образ Чацкого рассчитаны Грибоедовым именно на их ум и понимание.
Имеет смысл напомнить о некоторых чертах поведения той молодежи, любящей науки и искусства, к которой в пьесе неоднократно причисляет себя Чацкий. Историк культуры и литературовед Ю.М. Лотман справедливо писал: «Трудно назвать эпоху русской жизни, в которую устная речь: разговоры, дружеские речи, беседы, проповеди, гневные филиппики — играла бы такую роль»1.
1 Лотман Ю.М. Беседы о русской культуре. М., 1997, с. 334.
К сожалению, эта особенность довольно искусственно подтягивается исследователем (цитируемые слова написаны в конце 1970-х годов) к модной тогда теме предполагаемой принадлежности Чацкого к декабристам — как модно было вдаваться в предположения, что и Евгений Онегин «в будущем» (то есть за рамками текста пушкинского романа в стихах) якобы «станет декабристом».
(Среди чисто литературных источников сложного образа Чацкого справедливо называют Альцеста из комедии Мольера «Мизантроп».)
Как следствие, речам Чацкого исследователь Ю.М. Лотман дает излишне узкую и прямолинейную интерпретацию — он усматривает в них отображение «бытового поведения декабриста». Между тем так вел себя не просто некий узкий круг политических заговорщиков — такова была, действительно, особенность поведения целого поколения прогресссивной дворянской молодежи. Резкость и прямота молодежи не были непременно резкостью и прямотой «декабристов» — в этом проявлялся, прежде всего, обычный и естественный молодежный максимализм, а также «стиль эпохи».
Сам Грибоедов не имел прямого отношения к декабристам, хотя, подобно Пушкину, приятельствовал с некоторыми из них. Будучи, как и ряд других людей, тщательно допрошен следствием, он был затем отпущен с «очистительным аттестатом». Приписываемая ему скептическая фраза по поводу заговорщиков: «Сто прапорщиков хотят перевернуть Россию!» — точно отражает отношение Грибоедова к заговору и восстанию. Однако в советское время подобные реальные факты либо игнорировались, либо перетолковывались весьма субъективно.
Речи Чацкого, фактически обращенные в зал, имели и по сей день имеют в русской публике безошибочного и благодарного адресата.
Комедия поразительна и по тому, что можно условно назвать ее «языковой фактурой». В ней то и дело звучит не просто условно-сценическая речь, а речь, максимально приближенная к устно-разговорной. В драматургии, и не только того времени, это случай уникальный. Например, вот как Лиза комментирует доведшее Софию до обморока падение Молчалина с лошади:
Молчалин на лошадь садился, ногу в стремя
А лошадь на дыбы,
Он об землю и прямо в темя.
Здесь, как видим, сплошные эллипсисы («опущения»), вносящие в рассказываемое бурную экспрессию и психологически соответствующие взволнованному состоянию Лизы. Грамматически «полная» фраза предполагала бы примерно такое строение: «Молчалин на лошадь садился, <но когда он только поставил> ногу в стремя, лошадь «внезапно взвилась» на дыбы, вследствие чего> он <ударился> об землю, и <этот удар пришелся> прямо в темя».
В такой же «устно-разговорной манере» Грибоедовым написана речь Фамусова и Скалозуба; Софии он вдобавок придал ряд галлицизмов, отражающих «французский» характер полученного ею воспитания. Чацкий в основных монологах, по наблюдению Фамусова, «говорит, как пишет». Однако в ситуации разговора и он изъясняется в соответствии с нормами настоящей устной речи. Вот его советы Платону Михайловичу:
Движенья более. В деревню, в теплый край.
Будь чаще на коне. Деревня летом рай.
Здесь энергично-отрывистая речь опять-таки основана на эллипсисах (с точки зрения грамматики письменной речи предполагалось бы: «<Тебе нужно> движенья более. <Поезжай-ка) в деревню...» и т. д.)1.
1 О подобных писательских приемах см. подробно: Минералов Ю.И. Теория художественной словесности.
Созданию эффекта «разговорности» способствует и вольный стих, имевший до «Горя от ума» широкое хождение преимущественно в баснях (он не прижился в русской драматургии и впоследствии, хотя попытки подражать Грибоедову имели место).
Нельзя умолчать о том, что карамзинистская критика не приняла многие особенности языка комедии.
Полемизируя с карамзинистами, В.К. Кюхельбекер занес в дневник следующее суждение: «Но что такое неправильности слога Грибоедова? (Кроме некоторых и то очень редких исключений.) С одной стороны, опущения союзов, сокращения, подразумевания, с другой — плеоназмы, — словом, именно то, чем разговорный язык отличается от книжного. Ни Дмитриеву, ни Писареву, ни Шаховскому и Хмельницкому (за их хорошо написанные сцены), но автору 1-й главы Онегина Грибоедов мог бы сказать также, что какому-то философу, давнему переселенцу, но все же не афинянину, сказала афинская торговка: «Вы иностранцы». — «А почему»? — «Вы говорите слишком правильно; у вас нет тех мнимых неправильностей, тех оборотов и выражений, без которых живой разговорный язык не может обойтись, но о которых молчат ваши грамматики и риторики»1
Кюхельбекер защищает здесь стилевые приемы Грибоедова, отвечая его критикам. «Вы иностранцы» (множественное число) — здесь понять нетрудно: намекается не только на молодого Пушкина, ассоциирующегося в сознании Кюхельбекера с карамзинизмом вообще. Карамзинисты, «очистители языка», мыслятся в данном случае Кюхельбекером как антипод Грибоедова. К цитированному отрывку в дневнике Кюхельбекера имеется такое его подстрочное примечание: «Впоследствии Пушкин хорошо понял тайну языка Грибоедова и ею воспользовался»2.
Грамматики и риторики, известные Кюхельбекеру, действительно, «молчали» о том, что «разговорный язык» не может обойтись без неких «мнимых неправильностей». В.И. Даль даже обратился к автору одной из наиболее авторитетных грамматик этого времени, Н.И. Гречу, с письмом, где полемически заявил, что современная грамматика содержит «не правила, а одни изъятия»3.
Немного позже один из крупнейших русских филологов XIX в. академик Ф.И. Буслаев писал: «...Грамматика Ломоносова должна была уступить место руководствам, принявшим за образец речь карамзинскую; но дальнейшие успехи нашего языка в сочинениях Грибоедова, Крылова, Пушкина уже не нашли себе оправдания в этих руководствах; вследствие чего, первый художник и знаток русского слова, Пушкин увидел себя в странном противоречии со многими параграфами принятой в его время грамматики»4.
1 Кюхельбекер В.К Дневник//Русская старина. 1875. Т. 14. С. 85.
2 Там же. С. 85.
3 Даль В.И. Письмо Н.И. Гречу//Древняя и новая Россия. T. 1. 1876. С. 98.
4 Буслаев Ф.И. Историческая грамматика русского языка. М., 1959. С. 566.
Называя карамзинистов «иностранцами», Кюхельбекер подразумевал не только их идейное западничество. Ощущение, что хорошо будто бы знающие русский язык иностранцы говорят как-то «слишком правильно», чересчур книжно, известно, надо полагать, очень многим людям. Иностранец — человек, изучавший наш язык в искусственных условиях, по учебникам и пособиям. Вполне понятно, что в устном общении он говорит по правилам письменной речи, искусственно формулируя и произнося «полные» фразы, и что со стороны это выглядит довольно неестественно — у устно-разговорной речи есть свои яркие особенности. Карамзинисты с их повествовательными тенденциями и, как следствие, убежденной ориентацией на синтаксис письменной речи, в известном смысле, действительно, становились иногда похожи на таких «иностранцев», если им, например, оказывалось необходимо изобразить в своих произведениях живой разговор. Напротив, писатели с обостренным «чувством языка», подобные А.С. Грибоедову, интуитивно улавливали и использовали в своем творчестве те скрытые грамматические резервы, мимо которых близоруко проходили современные им грамматисты.
Комедия «Горе от ума» открыла собой эпоху русской реалистической драматургии. В ней столь многое было по-новому, что разобраться в сути этой новизны поначалу удалось далеко не всем. Чацкий имел у Грибоедова, казалось бы, основные черты бросающего вызов обществу романтического героя — но представлено это было не в романтической поэме, а в комедии. Сюжет был преднамеренно многопланов, а это могло показаться отсутствием сюжетного единства и результатом недостаточного авторского мастерства. Реалистическая типизация образов также была новинкой, и Грибоедову пришлось так объясняться в этой связи со своим приятелем П.А. Катениным, обвинившим его в том, что в комедии «характеры портретны»:
«...Портреты, и только портреты, входят в состав комедии и трагедии, в них, однако, есть черты, свойственные многим другим лицам, а иные всему роду человеческому настолько, насколько каждый человек похож на всех своих двуногих собратий» (письмо П.А. Катенину, написанное в начале 1825 г.).
АС. Грибоедов — великий русский поэт и драматург, новатор, чей пример был притягателен для писателей многих следующих поколений. Его комедия «Горе от ума» принадлежит к числу лучших пьес русского театра. Она многое подсказала драматургам будущего. Язык комедии необыкновенно афористичен, и многие цитаты из нее обрели характер крылатых выражений.