Для символизма в целом характерны многие черты, которые мы отметили в первой главе как свойственные модернизму: ницшеанская гипертрофия личности, амбивалентность этических ценностей, культ Эроса и Танатоса, мотивы Апокалипсиса, эсхатологические мотивы, тяга к жизнетворчеству, толкование музыкальной стихии как первоосновы жизни и искусства. И это вполне естественно, так как символизм - первое и самое влиятельное течение модернизма, определившее его общие принципы.
В поисках высшей реальности, находящейся за пределами чувственного восприятия, наиболее действенным орудием творчества стал поэтический символ, позволяющий прорваться сквозь пелену повседневности к трансцендентной красоте 110. П. Флоренский определял символ как «нечто являющее собой то, что не есть он сам, большее его и, однако, существенно через него объявляющееся»111. А. Лосев разграничивал символы первой и второй степени и далее обращал внимание на то, что как категория гносеологическая и эстетически значимая символ близок метафоре112. Символ всегда был свойственен фольклору и литературе - античной, средневековой, романтической, реалистической, но символисты придали ему особую функцию. Развивая идеи романтического двоемирия, они акцентировали двуединую сущность мира - материальную и духовную, ставя в центр внимания последнюю.
Для символистов символ - «не только единство формы и содержания, но и единство некоего высшего, Божественного проекта, лежащего в основании бытия, в истоке всего сущего, - это прозреваемое символом единство Красоты, Блага и Истины»113. То, что извечно присуще искусству, представлялось, как тонко замечено Л. Колобаевой, «в форме неких абсолютных требований». Поэтому в символизме культивировалось представление о художнике как о теурге (от гр. Theos - Бог). Понятие теургии было обосновано еще Вл. Соловьевым в работе «Философские начала цельного знания». Теургия - один из видов магии, воздействующей на волю богов, осуществление божественной воли, общение с высшим миром посредством творческой деятельности. Младшие символисты, прежде всего Андрей Белый (1880-1934) и Вячеслав Иванов (1866-1949), называли себя теургами, то есть вершителями теургии. А. Белый в статье «Почему я стал символистом.» считал теургию термином, выражающим максимальное напряжение символизма в личности. «Теургия, - писал он, - символический ток высокого напряжения, преобразующий действительность, коллективы и «Я». (...) Теургия - ритмы преображения: в нас»114. А. Белый и Вяч. Иванов внесли значительный вклад в эстетическую теорию символизма. В наши дни многие их труды переизданы. Сборник А. Белого «Символизм как миропонимание» (М., 1994), который получил название по одной из программных его статей, включает в себя теоретические работы и эссе из его книг «Символизм» (1910), «Луг зеленый» (1910), «Арабески» (1911), «Революция и культура» (1917), которые стали предметом особого внимания в постсоветских исследованиях. Вяч. Иванов известен как автор книги «Борозды и межи. Опыты эстетические и критические» (М., 1916), а также написанной в 1923 г. монографии «Дионис и прадионисийство», переизданной в наши дни (М., 1994). Концепция Вяч. Иванова контаминировала Диониса и Христа, ницшевский индивидуализм и христианскую соборность. Другим важным для современной филологии переизданием является книга Вяч. Иванова «Лики и личины России. Эстетика и литературная теория» (М., 1995). Статьи и доклады А. Блока, казалось бы, не выходящие за рамки обычных выступлений большого писателя по вопросам критики, также внесли свой вклад в теоретическое осмысление символизма.
110 Руднев В.П. Словарь культуры ХХ века. - М., 1997. - С. 270.
111 Флоренский П. Детям моим. - М., 1992. - С. 494.
112 Лосев А. Ук. соч. - С. 153-156.
113 Колобаева Л.А. Русский символизм. - М., 2000. - с.346.
114 Белый А. Символизм и миропонимание. - М., 1994. - С. 429.
Предметом специального рассмотрения у теоретиков -символистов становится само понятие «символ». Последний определялся А. Белым как индивидуальный образ-переживание («Эмблематика смысла»), тогда как в символистской традиции переживание понималось как нечто иррациональное и мистическое. Символ - это всегда символ иного, но в сравнении с прямолинейно понимаемым двоемирием связь между человеком и областью трансцендентного лежит, по А. Белому, не вне человека, она имманентна его сознанию. Во всем видимом и сущем символисты видели тайные знаки и шифры вечных вневременных идей. (Символ надо отличать от аллегории: первый существует в реальной действительности, вторая - плод фантазии115.)
115 Борев Ю. Символизм // Теория литературы. Т. IV. Литературный процесс. - М., 2001. - С. 252.
Формированию символисткой теории помогала классика русского реализма. Связь символизма с реалистической традицией подтверждена А. Лосевым в работе «Проблема символа и реалистическое искусство» и современными исследователями116. Хотя следовало бы подчеркнуть, что произведения символистов не столько продолжали классические традиции, сколько модернизировали их, ибо они проводили ревизию завещанных классикой моральных ценностей117.
В статье «Магия слов» А. Белый дал более глубокое, чем это делалось другими символистами, теоретическое определение символа: слово -символ «связывает бессловесный незримый мир, который роится в подсознательной глубине моего личного сознания с бессловесным, бессмысленным миром, который роится вне моей личности». При этом он толковал символ гораздо шире современников, понимая его как искусность искусства вообще. «Бессистемная система» эстетических взглядов А. Белого, как уже подчеркивалось, парадоксальным образом обнаруживает и верность традициям русской литературы, которая черпала содержание своих творений не из самого искусства, а из цели познания118.
В итоге символисты шли к пониманию символа как универсально - художественного знака, объединяющего различные пласты бытия. Другими словами, символизм не отрывался от реалий «вещного» мира в абсолютном смысле этого слова, но интерпретировал его по -своему, что подтверждалось и художественной практикой. Еще Гуковский в блоковском стихотворении «Миры летят. Года летят.» видел в «чертовом колесе» не только символ круговращения миров и бега годов:
«Чертово колесо так и осталось чертовым колесом, и ничем больше, вполне вещественной и во всех отношениях плоской вещью. Но Блок мыслит каждую конкретность бытия, пережитую человеком, как конкретный момент общей жизни природы и истории. Любой, даже самый обыденный и реально объяснимый момент, Блок переживает и поэтически осознает как момент не только индивидуальной, но и общей, коллективной, народной и всемирной жизни»119.
116 Никитина М.А. «Заветы» реализма в романах старших символистов («Христос и Антихрист» Д. Мережковского, «Мелкий бес» Ф. Сологуба) // Связь времен. Проблемы преемственности в русской литературе конца 19 - начала 20 в. - М., 1992.
117 См. характеристику символизма в разделе, написанном Е. Ивановой (Теория литературы. Т. IV. Литературный процесс. - М., 2001. - С. 61.).
118 Подробнее об этом см.: Пискунова С., Пискунов В. Культурологическая утопия Андрея Белого // Вопросы литературы. - 1995. - №5.
119 Гуковский Г.А. К вопросу о творческом методе Блока // Литературное наследство. Т.92. Кн. 1. - М., 1980. - С.73.
Признавая, что всякое искусство явно или скрыто символично, Белый в то же время подчеркивал, что «в символизме реальная связь за пределами видимости» : «Символизм - непроизвольная радуга над водопадом реального. Символизм радугу превращает в солнечный луч, солнечный луч приводит к солнцу в той реальности, которая сотворила и землю, и водопад». Таким образом, подлинная реальность, по Белому, трансцендентна.
Выше уже говорилось, что в модернизме слово обретает сакральный смысл, и это относится прежде всего к символистам - К. Бальмонту, А. Белому, А. Блоку и др. По выражению Блока, «слова проявляют неожиданное могущество: они испытывают человеческие сердца». Отсюда интерес к заговорному слову и у Блока, и у Бальмонта; одна из работы Белого так и называлась - «Магия слова». Символисты разработали «механизм, при котором слова обычного конкретно-предметного значения обретали характерный для символизма призрачный смысл, а абстрактные понятия обретали видимость субстанции»120.
Другой крупный теоретик символизма Вяч. Иванов, углубляясь в специфику символизма, также подчеркивал, что новая поэзия кажется смутным воспоминанием о языке жрецов и волхвов, открывших особенное таинственное значение слов всенародного языка: только жрецы и волхвы (а теперь поэты) могли найти соответствие между миром сокровенного и общедоступным опытом. Под символом Вяч. Иванов понимал знамения иной действительности, а художник для него - сознательный преемник Мировой Души, теург, благовест «сокровенной воли сущности»121. Если в реализме музыкальность, звукопись образа имели лишь подсобное значение, то в символизме они становятся символическим звукообразом. Понимание музыки как сущности мира шло у него от Ницше, и в этом он был близок А. Белому, который также придавал особое значение звучащему слову: «Я сознательно навязываю голос свой всеми средствами: звуком слов и расстановкой частей фразы.» - и далее: «Я стал скорее композитором языка, ищущим личного исполнения своих произведений, чем писателем - беллетристом в обычном смысле этого слова»122.
120 Гофман В. Язык символистов // Литературное наследство. Т. 27, 28. - М., 1937.
121 Иванов Вяч. Лик и личины России: Эстетика и литературная теория. - М., 1995. - С. 107-108. (Далее ссылки на это издание даются в тексте).
122 Белый А. О себе как писателе (март 1933) // День поэзии. - М., 1972. - С. 270. (Далее ссылки на это издание даются в тексте).
С модернизмом, то есть с символизмом, Иванов связывал динамические моменты творчества, его энергию и силы, движущие и образующие, которые проявляются в двух равно исконных потребностях. Одну из них он называет потребностью ознаменовывания вещей, другую - потребностью их преобразования.
«Символ только тогда истинный символ, когда он неисчерпаем и беспределен в своем значении, когда он изрекает на своем сокровенном (иератическом и магическом) языке намека и внушения нечто неизглаголемое, неадекватное внешнему слову. Он многолик, многосмыслен и всегда темен в последней глубине. (...) Аллегория логически ограничена и внутренне неподвижна: символ имеет душу и внутреннее развитие, он живет и перерождается» (с. 36).
В статье «Две стихии в современном символизме» (1908) Иванов, в отличие от Белого, исповедуя принцип «верности вещам», признавал предметом искусства и низшую реальность, не чуждую соприродной высшей жизни. Другими словами, феноменальный и ноуменальный миры в концепции Иванова максимально сближались. На этом основании его порой резко противопоставляли Белому123, который открыто полемизировал с Ивановым в статье « Realiora» (сборник «Арабески»). Однако Белый также не отрицал в символе черт, «взятых из природы», но считал, что предметную реальность в образ-символ претворяет переживание художника, да и Вяч. Иванов понимал, что символизм позволяет осознать смысл и связь существующего не только в сфере земного эмпирического сознания, но и в сферах иных:
«...Символ сверхиндивидуален по своей природе, почему и имеет силу превращать интимнейшее молчание индивидуальной мистической души в орган вселенского единомыслия и единочувствия, подобен слову и могущественнее обычного слова» (с. 75).
123 Ермилова Е Поэзия «теургов» и принцип «верности вещам» // Литературно -эстетические концепции в России конца XIX - начала ХХ века. - М., 1975. С такой точкой зрения справедливо не соглашаются: Пискунов В., Пискунова С. Культурологическая утопия Андрея Белого // Вопросы литературы. - 1995. - № 5.
И все же из всех символистов, пожалуй, один Вяч. Иванов не отказывался от мимезиса. Считая реализм принципом ознаменования вещей, он подчеркивал его многообразность и разноликость в зависимости от миметической силы художника. «Когда подражательность. утверждается до преобладания, мы говорим о натурализме; при крайнем ослаблении подражательности мы имеем перед собой феномен чистой символики. (.) Простое наименование вещей, перечисление предметов есть уже элемент поэзии» (там же). Относя натурализм и «перечислительный» символизм и номинализм к кругу реализма, Иванов подчеркивает, что в этом случае художник имеет перед собой объектом вещь, он поглощен чувствованием ее реального бытия и, вызывая ее своей магией в представлении других людей, не вносит в свое ознаменование ничего субъективного. Фактически он продолжает здесь линию рассуждений В. Белинского о реальной и идеальной поэзии, но гораздо глубже разрабатывал теоретический аспект проблемы и не ограничивался лишь признанием «символического реализма», считая, что, вступив на путь идеализма, художник поднимет мятеж против только «ознаменований» вещей.
Вместе с тем было бы неверно считать Вяч. Иванова «символическим реалистом», как это делает Е. Ермилова. В статье «Две стихии в современном символизме» он сочетал верность «вещам» и «реальности» с символическим постижением того трансцендентного мира, который он считал реальнейшим. Таким образом, ведущую роль символа из его концепции исключать нельзя. Вяч. Иванов вел речь о символизме особой ориентации. Не был Иванов и романтиком, ибо романтической мечтательности и томлению он противопоставлял действенность пророчества символистов: «Романтизм - заря вечерняя, пророчество - утренняя. Темперамент романтизма меланхолический, пророчества холерический» (с. 72). В этом он сближался с Анненским, который видел в мифах изменчивые, неуловимые призраки, загадочные отображения народной души под всевозможными углами зрения. В своей значительной части концепция мифотворчества ХХ в., на которой мы специально останавливались в первой главе, разрабатывалась именно символистами. Роль мифа и мифотворчества в теории и практике символизма освещалась в литературоведении неоднократно в работах Д. Максимова, З. Минц, И. Приходько, А. Григорьева и др.
Художественное творчество символистов -теоретиков не следует рассматривать как иллюстрацию их теоретических построений. Блок признавался, что многие школьные и направленческие ссылки, казавшиеся ночью верными и крепкими, при свете утра выглядели только тоненькими цепочками, «на которых можно и следует держать щенков, но смешно держать взрослого пса». Большие поэты, как правило, отходят даже от собственных теоретических построений, что прекрасно показал С. Аверинцев на примере Вяч. Иванова. Последний, как подчеркнул литературовед, был слишком влиятельным и продуктивным теоретиком, чтобы нам избежать соблазна вплотную следовать за его теоретическими декларациями при истолковании его поэтической практики124. Сказанное можно отнести и к Брюсову, творчество которого характеризовалось определенной заданностью, рассудочностью, его считали «мэтром», реализующим в поэзии свои принципы. Но многое решают масштаб и многогранность творческой индивидуальности: и в наследии Брюсова немало страниц, исполненных истинного вдохновения.
124 Аверинцев С. Системность символов в поэзии Вячеслава Иванова // Аверинцев С. Поэты. - М., 1996. - С. 165.