«1910 год - это кризис символизма, о котором тогда очень много писали и говорили, как в лагере символистов, так и в противоположном. В этом году явственно дали о себе знать направления, которые встали во враждебную позицию к символизму и друг к другу: акмеизм, эгофутуризм и первые начатки футуризма», - писал в предисловии к поэме «Возмездие» (и не раз повторял это) ведущий поэт символизма А. Блок. С той поры мысль о кризисе символизма, подкрепленная успехом статьи В. Жирмунского «Преодолевшие символизм» (курсив мой - Л.Е.), прочно утвердилась в литературоведении. С понятием кризис, особенно при негативном отношении к модернизму и символизму в советский период, стали связывать некую ущербность, исчерпанность явления в целом, уход его с арены литературной жизни (подобный тому, что случился с соцреализмом в середине 1950-х гг.). Между тем кризис - это и болезнь роста, симптом, сулящий не обязательно гибель, но и возможность выздоровления, возрождения. Как бы ни критиковали символизм в 1910-е гг., его главные открытия, такие, как углубление индивидуальных переживаний, развитие эмоциональности, признавались даже апологетами новых течений; стремление символизма выразить невыразимое, сказать о несказанном, по словам Жирмунского, вызвало художественный переворот.
Творимый символистами миф о воплощении божественной идеи в мировом универсуме не исключал, как было убедительно показано З. Минц, борьбы и восхождения к божественному двух начал в душе каждого отдельного человека; сближения макрокосма и микрокосма составляют специфику символистской лирики, величайшего достижения «серебряного века»131. Да и недооценка «земной жизни», простоты и непосредственности человеческих переживаний, в чем стали упрекать символистов акмеисты, утвердившиеся в 1910-е гг., была им свойственна далеко не всегда, да и не всем. Наряду с поэтическими блоковскими шедеврами «О доблестях, о подвигах, о славе...» (1908), «На железной дороге» (1910), «Я - Гамлет. Холодеет кровь» (1914), к такой же по -земному человеческой лирике можно отнести и бальмонтовские стихотворения 1900-х гг. «Она отдалась без упрека.», «В моем саду». Способность поэтической системы символизма к саморазвитию говорит о ее жизнеспособности. Примером может служить творчество «необычного» символиста Иннокентия Анненского (1855-1909), на котором надо остановиться несколько подробнее. Дионисийство и дисгармоничность собственного «Я» сливались у Анненского с аполлоническим началом, с иронией и пародийностью. Любовь к исполинским страстям неоклассических трагедий сочеталась с «тихими песнями» (так назывался его первый поэтический сборник, опубликованный в 1904 г.). Полет души к неведомым мирам, образ тени в его лирике, типично символистские, соседствовали с пониманием: «заигранные клавиши фальшивят» («К портрету»). Его любовная лирика, данная в «координатах» символизма (подчеркнем это), поражает реальностью чувства, удивительно гармонирующей с символистской сакральностью прописных букв:
Среди миров, в мерцании светил
Одной Звезды я повторяю имя.
Не потому, чтоб я Ее любил,
А потому, что я томлюсь с другими.
И если мне сомненье тяжело, 131
Я у Нее одной ищу ответа,
Не потому, что от
Нее светло,
А потому, что с
Ней не надо света.
(«Среди миров»)
131 В мире Блока. М., 1980. - С. 179.
Анненскому было изначально присуще искусство передавать простыми, по видимости будничными словами тонкие оттенки лирических переживаний. К глубинным проблемам его творчества относят подлинность и неподлинность человеческого существования, его смысл и бессмыслицу, реальность и призрачность, драматическое переживание личностью ее собственного одиночества132, одиночества, говоря современным языком, тотального:
То было на Валлен-Коски,
Шел дождик из дымных туч,
И желтые мокрые доски
Сбегали с печальных круч.
Мы с ночи холодной зевали,
И слезы просились из глаз;
В утеху нам куклу бросали
В то утро в четвертый раз.
Разбухшая кукла ныряла
Послушно в седой водопад,
И долго кружилась сначала,
Все будто рвалася назад (...)
И вот уж кукла на камне,
И дальше идет река.
Комедия эта была мне
В то серое утро тяжка.
Бывает такое небо,
Такая игра лучей,
Что сердцу обида куклы
Обиды своей жалчей (...)
И в сердце сознанье глубоко,
Что с ним родился только страх.
Что в мире оно одиноко,
Как старая кукла в волнах.
(«То было на Валлен-Коски...»)
132 Колобаева Л. Русский символизм. - М., 2000. - С. 145-148. См. также: Козубовская Г.П. Лирический мир И. Анненского: поэтика отражений и сцеплений // Русская литература. - 1995. - № 2. - С. 72-86.
Обыденная «вещная» символика становится у Анненского парадоксальной и выражает общее символистское мироощущение поэта, «панстихию страдания» (И. Корецкая).
Таким образом, новые тенденции, которые потом стали называть постсимволизмом, зарождались именно внутри символизма, а не вне его: признанный символист Иннокентий Анненский справедливо считается предтечей акмеизма. Но значит ли это, что Анненского надо выводить за пределы символизма, относить к акмеистам? В учебнике для педуниверситетов Л.А. Смирновой «Русская литература конца XIX – начала XX века» (1993) поэзия И. Анненского без всякой на то аргументации отнесена к акмеизму. Однако и «острое ощущение неслиянности с реальной действительностью», о чем говорит и сам автор, и устремленность полета души лирического героя к неведомым мирам, традиционный для символизма культ дамы сердца в стихотворении «Среди миров.», когда само написание обозначающего ее местоимения (Она, Ее, о Ней), подчеркивающее ее божественную суть, соотносимую с идеалом недостижимой Вечной Женственности, недосказанность и эфемерность многих образов, странность оксюморонов - все это черты символизма. Разумеется, сказанное не исключает того, что Анненский был предтечей новых тенденций в поэзии, что чутко уловили Гумилев и Ахматова, и об этом речь впереди. Но это не может сделать Анненского акмеистом. Более приемлема точка зрения, высказанная в монографическом исследовании Л. Кихней и Н. Ткачевой, подчеркнувших промежуточное положение поэта между символизмом и акмеизмом, отличающее его от обеих поэтических систем133. Но авторы убеждают и в том, что чаще всего как философская, так и образная основа его лирики апеллируют к символистской системе, дополняя ее структурные ветви индивидуальными схемами, в некоторых направлениях предвещающих поэтику и философию акмеизма134. Как предтеча новых тенденций в поэзии символизма Анненский не был одинок: преобладание предметного значения слов над обобщающим, символическим их смыслом современники отмечали и у М. Кузмина, который, будучи близок В. Брюсову и Вяч. Иванову, оговаривал в рамках символизма свою особую позицию. Его цикл «Александрийские песни» (1905), хотя его и относят к постсимволизму (но не к акмеизму!), по мнению Богомолова, «вполне вписывается в тенденцию русского символизма переносить действие в дальние страны и времена»135.
133 Кихней Л., Ткачева Н. Иннокентий Анненский: Вещество сосуществования и образ переживания. - М., 1999.
134 Горюнова О. А. Новая работа о поэзии И. Анненского // Вестник МГУ. Сер. 9. - 2001. - № 2. - С.170.
135См.: Богомолов Н.А. Михаил Кузмин // Русская литература рубежа веков (1890-е - начало 1920-х годов). В 2 кн. Кн. 2 / Отв. ред. В.А. Келдыш. - М., 2001. - С. 397.
Возникновение новых модернистских течений (акмеизма, футуризма) как будто предполагало вытеснение символизма, чего ждали и адепты еще более нового искусства, полагавшие, что «символизм закончил свое развитие и теперь падет» (Н. Гумилев). Этого не произошло. В 1910 -е гг. достигает зенита лирика А. Блока, по -прежнему бьет ключом поэтическая энергия В. Брюсова и Вяч. Иванова. На этот период приходится расцвет символистской прозы А. Белого. И все это венчает уверенность Блока в будущем символизма, высказанная им в статье «О современном состоянии русского символизма» (1910), где он говорит о золотом мече, который вновь пронзит хаос, организует бушующие лиловые миры». Поэт, много писавший о «ядах декадентства» и ставивший перед символизмом новые задачи «общественного служения», вовсе не отказывался от своих принципов символизма как художественного течения, напротив, подчеркивал его значимость для дальнейшего развития литературы: «Солнце наивного реализма закатилось; осмыслить что бы то ни было вне символизма нельзя»136. Речь может идти лишь о дальнейшем расширении рамок модернизма, репрезентация которого отныне к одному течению не сводилась. Как мы увидим ниже, новые течения - акмеизм и футуризм, говоря словами М. Гаспарова, определяли себя в соотношении с ним и получили обобщенное название «постсимволизм»137, так что приоритет символизма в спектре модернистских течений, групп, тенденций очевиден. Преодоление кризиса свидетельствовало о потенциальных возможностях символизма, о его способности к саморазвитию.
В наши дни и в России после необъективных трактовок советского периода восстановлена справедливость по отношению к тому крупному и судьбоносному для русской литературы течению, каким был русский символизм. Актуализирована мысль репрессированного в 1930-е гг. критика Святополка-Мирского, считавшего, что вся русская поэзия и большая часть русской прозы испытала глубоко идущее влияние символистского движения 1900-х гг.138. Влияние символизма на творчество русских писателей осознается далеко за пределами постсимволизма, даже в реализме социалистическом, что подчеркивают современные исследователи: «Большевистская утопия - не как содержательный концепт, а как установка сознания - была подготовлена символистскими теургами, то есть концентрированно явлена, наиболее талантливо манифестирована»139. Пресловутое общественное служение искусству рассматривается лишь как частный случай пути к теургическому преображению жизни.
Хотя в России символизм возник позже западноевропейского, в целом это было масштабное, многоликое явление, с капитальной теоретической и эстетической платформой. Даже французы, ставящие на первое место достижения своей национальной литературы, отмечали, что после французского русский символизм - «самый значительный»140. Интересен он и для мирового искусства: признание этого факта отражено в многочисленных трудах и штудиях филологов Западной Европы, США и др., дающих достаточно полную картину изученности русского модернизма на Западе. За последнюю четверть века появился и ряд новых работ. Исследование символистского движения в связи с теорией русской прессы того же периода стало увлекательной задачей для английского русиста Аврил Пайман. Ее книга «История русского символизма» (Кембридж, 1994) ныне переведена на русский язык и дает пример диалога разных традиций - русской и англо-американской.
Теоретическое наследие русских символистов до сих пор питает современное литературоведение; многие идеи символизма прослеживаются в постструктурализме и деконструктивизме141.
136 Блок А. О литературе. - М., 1980. - С. 211.
137 Клинг О.А. Постсимволизм в русской литературе начала ХХ в. (К проблеме генезиса поэтических школ) // Живая мысль. К 100-летию со дня рождения Г.Н. Поспелова. - М., 1999. - С. 207.
138 Святополк-Мирский Д.П. Поэты и Россия. Статьи. Рецензии. Портреты. Некрологи. / Сост., подгот. текстов, прим. и вступ. статья В.В. Перхина. - СПб, 2002. - С. 27.
139 Парамонов Б. Конец стиля. - СПб.-М., 1997. - С. 18.
140 Энциклопедия символизма: Живопись, графика и скульптура. Литература. Музыка / Пер. с франц. - М., 1998. - С. 196.
141 См.: Клинг О.А. Теоретическое наследие русского символизма и современное литературоведение // Литературоведение на пороге ХХІ века. - М., 1998.
Литература
1. Барковская Н.В. Поэтика символистского романа. - Екатеринбург, 1996.
2. Белый А. Символизм как миропонимание. - М., 1994.
3. Бугров Б.С. Драматургия русского символизма. - М., 1993.
4. Ермилова Е.В. Теория и образный мир русского символизма. - М., 1989.
5. Ильев С.П. Русский символистский роман. - Одесса, 1991.
6. Колобаева Л.А. Русский символизм. - М., 2000.
7. Критика русского символизма. В 2 т. / Сост., вступ. ст., преам., прим. Н.А. Богомолова. - М., 2000.
8. Литературные манифесты от символизма до наших дней / Сост. С.Б. Джимбинова. - М., 2000.
9. Ломтев С.В. Проза русских символистов. - М., 1994.
10. Пайман А. История русского символизма / Пер. с англ. - М., 2000.
11. Пяст В.А. Встреча. - М., 1997.
12. Энциклопедия символизма. Живопись, графика и скульптура. Литература. Музыка / Пер. с франц. - М., 1998.