Акмеизм (от гр. akme - высшая степень чего-либо, расцвет) заявил о себе статьями Н. Гумилева (1886-1921) «Наследие символизма и акмеизм» и С. Городецкого «Некоторые течения в современной русской поэзии», опубликованными в первой книге журнала «Аполлон» за 1913 г. Но к этому времени уже вышли в свет и «самая акмеистская» книга Гумилева «Чужое небо», первый сборник А. Ахматовой «Вечер» (1912), и ранние стихотворения 1906-1912 гг. О. Мандельштама (первая его поэтическая книга «Камень» датирована уже 1913 г.).
Если символисты связь между земным и трансцендентными мирами пытались установить с помощью не поддающихся расшифровке символов, то акмеисты шли к этой цели другим путем: они утверждая фундаментальное единство сакрального и реального миров142 Герой Н. Гумилева, будь то зодчий Храма, резчик по камню или отважный путешественник, бросал вызов лирическому герою символизма, для которого земная жизнь лишь отблеск жизни настоящей. Однако прежде всего акмеизм отличался от символизма своим общим статусом. Если в трактовках 1960-1970-х гг. он по своей масштабности не уступал символизму143, то к настоящему времени такая точка зрения пересмотрена. В работах разных лет - Л. Гинзбург, О. Лекманова, Н. Богомолова и др. - подчеркивается, что в отличие от большого общеевропейского литературного течения, каким был символизм, акмеизм таким течением не являлся. «Деление» писателей на акмеистов и футуристов объявляется вторичным и не всегда бесспорным, и тех, и других предлагается называть просто постсимволистами144.
142 Генис А. Экологическая парадигма и органическая поэтика // Новое литературное обозрение.- №20. - 1996. - С. 114.
143 Русская литература конца XIX - начала XX в. 1908-1917 / Под ред. Е. Тагера. - М., 1972.
144 Николаенко В.В. Письма о русской филологии. Письмо шестое // Новое литературное обозрение. - № 37. - 1999. - С. 356.
О. Лекманов предлагает «разграничить понятия литературное направление (каким безусловно являлся символизм) и литературная школа (таким был, по его мнению, «Цех поэтов»). В отличие от Лекманова, мы полагаем, что к акмеизму больше подходит определение группа, так как школа - строгое следование принципам (в том числе и в области формы) определенного лидера, но, как образно заметил С. Маковский, «дарование Ахматовой в гумилевской выучке не нуждалось».
В пользу того, что акмеисты - это группа, а не течение, говорит очень краткий и нечеткий период организационного единения. Их первый «Цех поэтов» (1911-1914) возник еще до того, как были сформулированы принципы новой поэзии, и включал в свой состав более 20 человек, не акмеистов. Это были, по определению О. Лекманова, «поэты круга Гумилева»145, среди них Елизавета Кузмина-Караваева (будущая легендарная «мать Мария», героиня французского Сопротивления), Георгий Иванов, Георгий Адамович, М. Лозинский. С первым «Цехом» какое-то время были связаны и заведомые «неакмеисты» - В. Хлебников и Н. Клюев.
К тому же очень скоро, в зиму 1913-1914 гг., Мандельштам и Ахматова, по ее словам, «стали тяготиться Цехом» и даже отдали Городецкому и Гумилеву составленное ими прошение о его закрытии. Сергей Городецкий наложил шутливую резолюцию: «Всех повесить, а Ахматову заточить пожизненно»146. Ахматова связывала свое охлаждение к «Цеху» с «разгромом акмеизма», то есть с резкими критическими выпадами против него. Разрыв Гумилева с Городецким, отход адамистов Нарбута и Зенкевича от «Цеха поэтов» привели к тому, что он перестал существовать. Нежизнеспособным оказался и второй «Цех поэтов». В третий «Цех», восстановленный Гумилевым в 1920 г. (уже без Ахматовой и Мандельштама), вошли Г. Иванов, Г. Адамович, Н. Оцуп, М. Лозинский; его заседания одно время посещал В. Ходасевич. В основном же он был представлен молодыми поэтами-«гумилятами». «Цеху поэтов» была свойственна замкнутость на узко специальных интересах, против чего возражал А. Блок в статье «Без божества, без вдохновенья» (1921).
Акмеизм же «Цеху поэтов» не тождественен и был содружеством ярких творческих индивидуальностей. Их поэтические сборники и в пафосе творчества, и в поэтике обнаруживают некоторую общность, которая и будет предметом нашего изучения. В эту уже небольшую группу входили Николай Гумилев (1886-1921), Анна Ахматова (1889-1966), Осип Мандельштам (1891-1938), Сергей Городецкий (1884-1967), Михаил Зенкевич (1891-1973), Владимир Нарбут (1888-1938), то есть, по словам Ахматовой, «пять -шесть молодых поэтов, которые к тому же очень остро ощущали собственную оригинальность и непохожесть на собратьев», в том числе и собратьев по акмеизму. Немногие линии, по которым можно установить относительное единство того явления, которое называют «акмеизмом», Е. Ермилова определяет как антропоцентризм, понимание острой необходимости обновления слова, защитную элитарность, увлечение формальной(«ремесленной») стороной поэзии147 (хотя последнее относится в основном к создателю «Цеха поэтов» - Н. Гумилеву).
145 Лекманов О.А. Акмеисты: поэты круга Гумилева // Новое литературное обозрение. - 1996. - № 17. - С. 168-184.
146 Ахматова А. Я - голос ваш. - М., 1989. - С. 319.
147 Русская литература на рубеже веков (1890-е - начало 1920-х годов). Кн. 2. - М., 2001. - С. 363.
148 Русская литература ХХ века (дореволюционный период). Хрестоматия для пединститутов / Сост. Н.А. Трифонов. Изд. 2 - М., 1966.
Обратим внимание на то, что в этом перечне имен нет Михаила Кузмина, которого на протяжении многих десятилетий почти безоговорочно относили к акмеизму. Теоретико-литературный труд «О прекрасной ясности» (1910) М. Кузмина, хотя он акмеистом не был, укрепил теоретические позиции нового течения. Его специфику видели в том, что оно черпало детали из мира предметного, конкретно -чувственного, зачастую - обыденного. Эстетика Кузмина вовсе не сводилась к суждениям о «прекрасной ясности», но акмеистам оказался близким именно этот тезис. Выдвигая требования точной и прямой речи, Кузмин высмеивал символистскую иллюзию, будто за словами может скрываться какой-то высший смысл. Такая декларация дала повод акмеистам считать Кузмина своим союзником149. Однако попытки сблизить Кузмина с акмеизмом считает необоснованными Н.А. Богомолов: «Статья «О прекрасной ясности», участие [Кузмина] в заседаниях «Цеха поэтов», предисловие к первой книге стихов Анны Ахматовой - все это указывает, что определенная близость существовала, однако никто из акмеистов никогда не говорил и не писал, что Кузмин принадлежит к их узкому, корпоративно замкнутому кругу»150. О степени близости/удаленности М.А. Кузмина и акмеистов в поэтическом пространстве русского символизма размышлял О.А. Лекманов. Опираясь на статью Жирмунского «Преодолевшие символизм» (1916) и современные исследования Р. Тименчика, В. Топорова, Т. Цивьян, А. Лаврова, Н. Богомолова и др., он разграничил проблему, выделив участие Кузмина в организационной деятельности акмеистов: можно говорить лишь о его участии в работе первого «Цеха поэтов», который был скорее околоакмеистическим кругом. К известной «шестерке» акмеистов он не присоединился, да и последующая ссора с Гумилевым утвердила его в отрицательном отношении к акмеизму. Однако следует учесть влияние, которое поэтика Кузмина оказала на творчество акмеистов, хотя оно было, по словам О. Лекманова, «поверхностным или, лучше сказать, периферийным, не затрагивающим самой сути творчества», проявляющимся скорее в альбомных стихах и стихах на случай. Влияние Кузмина на Ахматову, как это подчеркивают сейчас пишущие о ней, было более глубоким, хотя она сама это категорически отрицала. Но если такое влияние и признать (наличие «кузминской» строфы в «Поэме без героя»), то это был тот случай, когда ученик побеждает своего учителя. Остальные акмеисты - Городецкий, Нарбут, Зенкевич - вообще были вне «сферы притяжения» Кузмина. Разумеется, «изъятие» Кузмина из контекста акмеизма, этого контекста не умаляет, но делает его более точным.
149 Лекманов О.А. Еще раз о Кузмине и акмеистах (суммируя общеизвестное) // Известия АН СЛЯ. - 1998. - № 2.
150 Богомолов Н.А. Михаил Кузмин // Русская литература на рубеже веков (1890-е - начало 1920-х годов). Кн.2. - М., 2001. - С. 411.
Связь с символизмом и в то же время специфику акмеизма можно проследить по страницам журнала «Аполлон», основанного Сергеем Маковским в 1909 г. Еще до того, как стать органом акмеистов, он обозначил движение к «новой правде» и фактически заявил, что наряду с символизмом уже формируется новый тип искусства, который воспринимался как постсимволизм. Название журнала было глубоко знаменательным, подчеркивало противопоставленность нового искусства дионисийской иррациональной стихии символистской поэзии. Жизнелюбие аполлонического искусства в противовес дионисийству символизма было этапом становления постсимволизма внутри самого символизма, ибо и символисты, как мы уже сказали в разделе «Символизм», считали этот журнал своим. (На его страницах была опубликована и статья Вяч. Иванова «Заветы символизма».) Но очень скоро в «Аполлоне» возобладали постсимволистские тенденции, что было связано с активной деятельностью Гумилева, который верил в свою миссию реформатора. Гумилев пригласил сотрудничать в «Аполлоне» «необычного символиста» - Анненского, и этому журналу было суждено сыграть большую роль в пропаганде новых принципов поэтического творчества. Сам Гумилев к проекту «Аполлона» отнесся, как вспоминал С. Маковский, «со свойственным ему пылом. (...) Горячо взялся за отбор материала для первых выпусков»151, ввел в нем раздел «Письма о русской поэзии». Потом акмеисты основали собственный журнал «Гиперборей», выходивший с октября 1912 по март 1914, его вел Михаил Лозинский при ближайшем участии Гумилева, а на первом этапе - при участии С. Городецкого. На его страницах печатались стихи не только Ахматовой, Гумилева, Мандельштама, С. Городецкого, но и поэтов, принадлежавших к другим течениям152.
Однако в наши дни формируется теоретическая концепция, акцентирующая едва ли не полную близость акмеизма символизму. Так, Е.В. Ермилова в соответствующих разделах новейших академических трудов153, обладающих, так сказать, «законодательной» силой, подчас больше говорит не об акмеизме, а о символизме, полагая первый - возвращением к ранней стадии второго. Вступая, таким образом, в полемику со статьей В. Жирмунского «Преодолевшие символизм»154, она считает, что декларативная категоричность акмеистического противостояния символизму не означала действительного его преодоления, и даже статью М. Кузмина «О прекрасной ясности», которая ранее трактовалась как выражение позиции, если не совсем акмеистской, то, по крайней мере, очень близкой к ней, Ермилова сближает акмеизм и с теоретическими исканиями Вяч. Иванова. На наш взгляд, говоря о связи акмеизма с символизмом, надо разграничивать разные их этапы. Органическая связь раннего творчества акмеистов с символизмом никогда и не оспаривалась: «.Мальчиком он поверил в символизм, как люди верят в Бога», - писала о Гумилеве Анна Ахматова («К истории акмеизма»). Для раннего Мандельштама образцом являлся Ф. Сологуб; Городецкий до пребывания в «Цехе поэтов» числился в арьергарде Вяч. Иванова. Первые сборники Гумилева - «Романтические цветы» (1908), «Жемчуга» (1910) - принципиально не отличались от символистских. В 1910 г. он еще писал: «Теперь мы не можем не быть символистами», и не случайно издал «Жемчуга» с посвящением: «Моему учителю Валерию Брюсову», вел с последним долгую обстоятельную переписку. С большим пиететом относился Гумилев и к Иннокентию Анненскому - «последнему из царскосельских лебедей» (Гумилев учился в гимназии Царского Села, директором которой был Анненский). Даже своим объединением акмеисты фактически были обязаны символистам: зарождение творческих контактов в 1910-1911 г., а порой и знакомства, например, Ахматовой с Мандельштамом, происходили именно на «Башне» Вяч. Иванова (так называли его квартиру на последнем этаже петербургского дома). Гумилев же стал бывать на «Башне» еще раньше - с 1908 г. Только в апреле 1911 г., когда Гумилев представил на обсуждение свою поэму «Блудный сын», а Вяч. Иванов отозвался о ней предельно резко, будущие акмеисты с ним порвали.
151 Маковский С. На Парнасе Серебряного века. - М., 2000. - С. 295.
152 Тименчик Р.Д. К изучению авторов журналов «Гиперборей» // Тыняновский сборник. - М; Рига, 1994. - С. 275-278.
153 Русская литература на рубеже веков (1890-е - начало 1920-х годов). Кн. 2. - М., 2001; Теория литературы. Литературный процесс. - М., 2001.
154 Кстати, о «преодолении символизма» говорил не только Жирмунский, но и К. Мочульский - с акцентом на «преемственности»: «Он (акмеизм в лице Гумилева) усердно учится всем тонкостям символизма, чтобы, окрепнув, преодолеть его» (Мочульский К. Эссе о русских поэтах // Лепта. - 1994. - № 20. - С. 135).
Но дело, конечно же, не в личных контактах, а в глубоких творческих связях. Уже будучи сложившимися творческими индивидуальностями, Гумилев и Ахматова пережили как откровение «Кипарисовый ларец» Анненского. Гумилев помнил наизусть и восторженно читал строки из «Трилистников». Ахматова признавалась Л. Чуковской: «Я сразу перестала видеть и слышать, я не могла оторваться, я повторяла эти стихи днем и ночью.., они открыли мне новую гармонию». Его творчество постоянно оставалось связующим моментом между символизмом и акмеизмом. Почему акмеисты сделали своим кумиром именно Анненского? Что в его наследии отвечало их поискам и устремлениям? Хорошо сказал об этом В. Жирмунский, полагавший, что Анненский открыл акмеистам искусство передавать простыми, будничными словами тонкие оттенки лирических переживаний. Но это не аргумент для отрицания самостоятельности акмеизма, о чем говорит само название статьи Жирмунского - «Преодолевшие символизм», кроме того, в 1921 г., по воспоминаниям Г. Адамовича, Гумилев говорил: «.Когда-то я Анненского очень любил! Но теперь я переменил отношение к его стихам и окончательно разлюбил их. Нет, это вялый скучный поэт и мне совсем чуждый.»155. Подчеркнем, что Гумилев всегда стремился отмежеваться от символизма, и не только в теоретических высказываниях: это стало темой его художественного творчества. Так, в пьесе «Актеон» (1913) по сюжету из «Метаморфоз» Овидия в образах главных героев (конфликт сына и отца привнесен в пьесу автором) угадываются фигуры, ассоциирующиеся с символистскими и акмеистическими творческими принципами. Охотник и лирик Актеон отказывается носить камни для постройки, начатой его отцом Кадмом. В образе Кадма подчеркнуто созидательное начало: он добывает камень, который пойдет на строительство храма в Фивах156.
Явная близость акмеистов к «поздним символистам» также не повод к их максимальному сближению и чуть ли не отождествлению. Очевидно, и те и другие шли каждый своим путем, но в одном направлении. Пафос Е.В. Ермиловой, декларирующей близость акмеизма и символизма, понять можно: она протестует против наиболее распространенного, достаточно шаблонного представления о поэтическом кредо акмеистов, сводимого обычно к «вещности» (к последнему понятию мы еще вернемся). Однако наличие некоторых общих модернистских мотивов в акмеизме и символизме не мешает видеть их своеобразие, ибо разным был путь движения образной мысли. Это чутко заметил А. Блок, говоря об «общегумилевском распевании». «От иррационального к рациональному», - цитирует он Гумилева и добавляет: «противоположность моему»157. Думается, что ни Жирмунского, ни даже Мочульского, видящих специфику акмеистов в преодолении символизма, Ермиловой опровергнуть не удалось, тем более что она и сама в конечном счете говорит о различиях.
Рассмотрим подробнее, чем же конкретно разнятся идейно - эстетические принципы акмеизма и символизма. (Простая отсылка к манифестам здесь не срабатывает, так как случаи несовпадения теоретических деклараций и поэтического творчества нередки.)
Разграничивая символизм и акмеизм, начнем с точки зрения С. Аверинцева, который считает, что главное, что отличает акмеизм от символизма - антиутопичность, антиэкстатичность, и с этим нельзя не согласиться. «Эпоха утопий восстановила и возвела в абсолют скрытый романтический принцип, согласно которому поэт обязан не выходить из экстаза двадцать четыре часа в сутки, на глазах у всех. и сгорая»158. Антиутопичность акмеизма, его противопоставление революционному угару, который не обошел и символистов, можно подтвердить следующим сопоставлением. У Гумилева, как и у Блока, идет речь о формировании «новой человеческой породы», рождении человека-артиста. Но для Блока - это кровавый революционный акт, а для Гумилева - длительный эволюционный процесс: «Так век за веком - Скоро ли, Господь...» У Блока, как уже отмечалось критикой, все творится «ножичком», как в поэме «Двенадцать», а у Гумилева деликатным скальпелем природы и искусства. Для Блока недостаток духовности - тлетворное влияние старого мира, «обескрылевшего и отзвучавшего». У Гумилева все объясняется молодостью, не реализовавшей еще своих потенций и требующей терпения и труда.
155 Цит. по: Гумилев Н.С. Письма о русской поэзии. - М., 1990. - С. 330
156 Подробнее см.: Баскер М. Ранний Гумилев: Путь к акмеизму. - СПб., 2000. - С. 125-140.
157 Цит. по.: Гумилев Н.С. Письма о русской поэзии. - М., 1990. - С. 329-330.
158 Аверинцев С.С. Судьба и весть Осипа Мандельштама // Аверинцев С.С. Поэты. - М., 1996. - С. 217.
Гумилев не принимал блоковскую идею разрушения старого для построения нового мира. У Блока в записной книжке от 26 марта 1919 г. в записи о разговоре с Гумилевым есть пометка: «Совдепы - гунны». Однако Гумилев вкладывает в этот образ иной, чем символисты, смысл; это не восторженное брюсовское: «Топчи их рай, Аттила». Для Гумилева прискорбно, что гунны не оставили после себя культурного слоя, и он не собирался встречать грядущих гуннов приветственным гимном даже тогда, когда был еще учеником Брюсова159. Если в стане символистов находились певцы революции, то к ним никак нельзя причислить Ахматову, писавшую: «В кругу кровавом день и ночь Долит жестокая истома...» («Петроград», 1919). Акмеисты однозначно воспринимали революцию как весьма реальный Апокалипсис (выше уже говорилось о раннем стихотворении Мандельштама «Среди лесов унылых и заброшенных.»).
Разное отношение поэтов к социальной революции выражено и в «звездном» мотиве. В стихах Гумилева и Мандельштама начала 1920 -х гг. идет речь о жестоких звездах, о звездном ужасе, подкрепленном, по мнению современных исследователей, реальной красноармейской символикой160, «Звездная колючая правда», «Жестоких звезд соленые приказы», «Твердь, сияющая грубыми звездами» у Мандельштама; «Звездный ужас» у Гумилева, конкретизированный строкой: «Горе, горе, страх, петля и яма», не вызывает сомнения в их антиреволюционном пафосе (они вспоминались и в годы более позднего террора). Гумилева и Мандельштама сближает олицетворение века: в образе «свирепой пантеры» у первого и «века- волкодава» у Мандельштама:
...Век мой, зверь мой, кто умеет
Заглянуть в твои зрачки.
(«Век»)
159 Винокурова И. Жестокая, милая жизнь // Новый мир. - 1990. - № 5. - С. 253-257.
160 Винокурова И. Гумилев и Мандельштам. Комментарии к диалогу // Вопросы литературы. - 1994. - № 5. - С. 296.
Образ храма, созидаемого героем Гумилева, противоположен той стихии разрушения, которую воспел Блок. Мандельштам, как и Гумилев, призывает к домовитости, хозяйственности, рукотворности, о чем свидетельствует его эссе «Пшеница человеческая» (1922). Преодоление хаоса - таким было кредо акмеистов.
Но кроме идеологического противостояния было и эстетическое. Полемика с символистами на художественно -интерпретационном уровне означала смену поэтической символики (даже вне прямой связи с идеологическими подтекстами), уход от зыбких и туманных символистских образов и картин. Так, для Мандельштама звезды - символистский эстетический канон - «слабые», однообразные, фальшивые камешки или, в лучшем случае, «звезды золотые в темном кошельке», он снижает их образ, что вполне гармонирует с пафосом акмеизма, утверждающим реальную жизнь с ее приземленными деталями. И возвращение с высот трансцендентного на грешную землю возникает как мотив антитезы двух эпох, о чем писал Н. Гумилев в поэме «Звездный ужас».
Акмеисты поэтизируют земную твердь. Это было декларировано в названии поэтического сборника Мандельштама «Камень» (1913) - образ, не чуждый и другим акмеистам. «...Разве не из твердого камня высекают самые дивные статуи?» - ставил риторический вопрос Н. Гумилев письме к В.Е. Аренс от 1 июля 1908 г. В нем шла речь о жизнетворчестве и жизненном материале, «очень неподатливом», подобно камню. Возвышая Слово над «низкой жизнью», Гумилев не уходит от последней, а стремится преобразовать ее в самой ее естественной сущности, рукотворности.
Но главными критериями отграничения акмеистской поэзии от символистской являлись, на наш взгляд, телесность художественного образа и акмеистская концепция слова.