Специфика акмеистической детали подводит нас к особой функции слова. Придание слову сакрального смысла, расширение семантических возможностей слова, смысловых его граней, сближало акмеистов с символистами. Но эта общемодернистская тенденция распространялась акмеистами на сферу явных прозаизмов при сохранении повышенной суггестивности (лат. suggestio - намек, внушение). В символизме же, по оценке В. Жирмунского, слова оставались намеками, полутонами и полутенями, подсказывали настроения, логически неясные, но музыкально значительные; обозначенные ими чувства и переживания выражали лишь непобежденный, смутный и трепещущий хаос («Преодолевшие символизм»). Различия очевидны в теоретическом понимании сути словесного искусства. Символисты, прежде всего А. Белый, делали акцент на звучании слова. Мандельштам, напротив, подчеркивал, что поэтическая речь лишь условно может быть названа «звучащей». Для символистов (и не только русских) слово было единственной поэтической реальностью, звуковой и смысловой сущностью, которая «парит над предметом, как душа над оставленным телом»184. И как иронизировал Мандельштам, «получилось крайне неудобно - ни пройти, ни выйти, ни сесть. На столе нельзя работать. Потому что это не просто стол. Нельзя зажечь огня, потому что это может значить такое, что сам потом рад не будешь. Человек больше не хозяин своего дома. Ему приходится жить не то в церкви, не то в священной роще» («О природе слова»). Для акмеистов, напротив, слово - «смыслобразующая основа вещи»185. Новаторство концепции Гумилева хорошо чувствовали его поклонники и продолжатели:
Он в те года сияюще возник,
Когда какой-то иссякал родник
И дряблым, бледным становилось слово, -
писал поэт русского (харбинского) зарубежья Арсений Несмелов.
Акмеистская концепция слова была направлена против издержек символистской поэтики, но не вершинных ее проявлений. (Надо сказать, что следование символистскому, как и любому другому направленческому канону, обнаруживает свою уязвимость именно в творчестве поэтов второго ряда.) Крайности символистского насилия над словом во имя идеала подробно показаны в рецензии К. Мочульского на книгу сонетов Бальмонта. Критиком отмечены борьба поэта с природой слова, когда прилагательные превращаются в существительные, существительные утрачивают свой непосредственный смысл, свой первоначальный образ, эпитеты ничего не живописуют, из глагола изымается все его реальное содержание. Конкретное слово в стихах Бальмонта почти никогда не живет своим собственным полным звуком и смыслом. Обилие подобных казусов злоупотребления собственными клише у поэтов типа Бальмонта в конце концов, по мнению Мочульского, лишало слово силы воздейственности186. В акмеизме значение слова стало оплотьняться и суживаться. Отвлеченные имена в своеобразных условиях «единства и тесноты стихового ряда» (ритма и синтаксиса) стали «овеществляться»187.
184 Энциклопедия символизма: Живопись, графика, скульптура. Литература. Музыка / Пер. с франц. - М., 1998. - С. 200.
185 Кихней Л.Г. Философско-эстетические принципы акмеизма и художественная практика Осипа Мандельштама. - М., 1997. - С. 59.
186 Мочульский К. Эссе о русских поэтах // Лепта. - 1994. - № 20. - С. 129-131.
187 Гофман В. О Мандельштаме. Наблюдения над лирическим сюжетом и семантикой стиха // Звезда. - 1991. - № 12. - С. 181.
Принципиально иным у акмеистов становилось само семантическое поле. Символистский канон с его «звездами», «зарей» и т.д., как мы уже сказали выше, их не привлекал, казался фальшивым. Главной для акмеистов была «бесстрастность» материала - мрамора, металла, камня (ср. названия сборников: «Кормчие звезды» Вяч. Иванова и «Камень» О. Мандельштама). Вспомним гимн камню в «Разговоре о Данте» О. Мандельштама, а скульптурность, каменность образа, передаваемая выбором лексики, окрашивала его лирику совершенно неожиданным образом:
Вполоборота, о печаль,
На равнодушных поглядела.
Спадая с плеч, окаменела
Ложноклассическая шаль.
(«Ахматова»)
Каменной рукотворности Рима уподобляется у Мандельштама и живая природа: Природа - тот же Рим и отразилась в нем.
Мы видим образы его гражданской мощи
В прозрачном воздухе, как в цирке голубом,
На форуме полей и в колоннаде рощи.
Природа - тот же Рим, и, кажется, опять
Нам незачем богов напрасно беспокоить -
Есть внутренности жертв, чтоб о войне гадать,
Рабы, чтобы молчать, и камни, чтобы строить!
(«Природа - тот же Рим...»)
У Ахматовой тоже превалировали образы, почерпнутые из архитектуры. Уже современники отмечали ее любовь к сводам соборов, гулким и крутым мостам, надводным колоннам на Неве. Но основная сфера поэтической лексики Ахматовой - бытовая: хлыстик, перчатки, шаль - все было исполнено глубокого смысла, связанного с человеческой жизнью, душевными переживаниями. У Мандельштама это уже интерес не к быту, а к первоосновам бытия, предстающего в его нагой простоте и точном слове:
...Немного теплого куриного помета
И бестолкового овечьего тепла;
Я все отдам за жизнь - мне так нужна забота, -
И спичка серная меня б согреть могла...
(«Кому зима - арак.»)
Вряд ли можно согласиться с суждениями типа: акмеизм - это реакция слова на мир, где слово обесценено: и для символистов оно тоже было сакральной ценностью. Просто акмеисты не только отказались от обилия высоких слов, но порой те же самые слова у них выступают в иной функции, чем у символистов. Если для символистов слово - символ неисчерпаемый, по определению Вяч. Иванова, в своей глубине, то у акмеистов оно приближалось к обыденной речи. Символистской магии слова, его музыке акмеисты противопоставили его конкретный смысл. Мандельштам считал, что реальностью поэзии является «слово как таковое» и что его сознательный смысл требует только равноправия с другими элементами слова: «Для акмеистов сознательный смысл слова, Логос, такая же прекрасная форма, как музыка для символистов» («Утро акмеизма»)188.
Акмеисты возвращали слову его предметное значение; преобладание предметного значения слов, порою тех же прежних слов, над обобщающим их смыслом отмечал еще В. Вейдле - и это осталось их творческим принципом в советский период творчества. Вот примеры из позднего Мандельштама: «...у всех лотков облизываю губы.», «так глотай же скорей рыбий жир ленинградских речных фонарей.», «...власть отвратительна, как руки брадобрея.189» и т.д. Неприязнь к экзальтации, к
188 Мандельштам О. Утро акмеизма // Мандельштам О. Избранное. - М., 1991. - С. 91.
189 Примеры приведены по: Кушнер А. Выпрямительный вздох // Нева. - 1989. - № 2. - С. 79.
высоким словесам, лаконичность, сдержанность, ироничность придавали особую ценность не только сакральному (среди высоких слов, по выражению Гумилева, были и «мертвые»), но и обычному слову; оно становилось мерой человеческих деяний, что подтверждает стихотворение Гумилева «Слово» (1919). Конечно, определенная градация лексики на высокую и низкую оставалась и в акмеизме: в стихотворении «Слово» есть строка «А для низкой жизни были числа», говорящая именно об этом. Но сфера низкого в акмеизме была предельно сужена.
Протест против инфляции священных слов С. Аверинцев считает важным моментом в акмеистской концепции слова: «У акмеистов святость сакрального слова восстанавливается через подчеркивание его запретности». Приведенное им стихотворение Мандельштама может быть соотнесено с древним наставлением: «Не поминай имя Господа всуе»:
... Божье имя, как большая птица,
Вылетело из моей груди!
Впереди густой туман клубится,
И пустая клетка позади...
(«Образ твой, мучительный и зыбкий.»)
«У Гумилева и особенно Ахматовой, - продолжает Аверинцев, - стратегия борьбы против инфляции религиозных мотивов предполагала их возвращение в сферу конкретной бытовой церковности. (...) Сакральное является под покровом смиренных житейских форм»190, как, например, в сцене отпущения грехов у Ахматовой: «И темная епитрахиль Накрыла голову и плечи».
Обратим вновь внимание на приведенное выше суждение Гумилева, поддержанное и Блоком: путь акмеистов пролегал от слова к реальности, у символистов - наоборот, и Блок останавливается на этом моменте подробно: «Все кончится словом - все исчезнет, останется одно Оно»191. Акмеисты видели в слове материал искусства, а не цель, выходящую за его рамки (познание трансцендентного мира). Особую позицию в акмеистской концепции слова занимали суждения Мандельштама. Он не признавал абсолютной слиянности слова и вещи, которая наблюдалась у остальных акмеистов:
«…Зачем отождествлять слово с вещью, с травою, с предметом, который оно обозначает? Разве вещь хозяин слова? Слово - Психея. Живое слово не означает предметы, а свободно выбирает, как бы для жилья ту или иную предметную значимость. Вещность, милое тело, и вокруг вещи слово блуждает свободно, как душа вокруг брошенного ныне забытого тела» («Слово и культура»).
190 Аверинцев С. Судьба и весть Осипа Мандельштама // Аверинцев С. Поэты. - М., 1996. - С. 219, 222-223.
191 Цит. по: Н.С. Гумилев. Письма о русской поэзии. - М., 1990. - С. 330.
(В этом плане Мандельштам ближе к Цветаевой, о которой Святополк- Мирский говорил, что слово для нее онтологичнее вещи - прямо, мимо вещи, связано с сущностями; абсолютно, самоценно.) Но и в этой сравнительно поздней статье Мандельштама с акмеистами объединяет акцент на телесности слова: он повторяет, и неоднократно, что слово - это плоть и кровь.
Бахтин иронически замечал, что слово у символистов не изображает, не выражает, а знаменует; акмеисты же ценили прежде всего «свежесть слов и мыслей простоту» (Ахматова). «Реальность в поэзии - слово как таковое», - утверждал Мандельштам. У символистов, при всей сакральности и магии символистского слова, стремление выразить «невыразимое» накладывало ограничение на его прямую воздейственность и вело к созерцательности. Иное у акмеистов: «…Статичность «настроений» и «переживаний» сменяет энергия, активность, конструктивность, и в этом титаническом деле поэта ведет вера в могущество слова. Поэтому все новые поэты крайние вербалисты»192. Но и о самом сакральном в слове акмеисты говорили просто и ясно (как, например, Н. Гумилев):
Но забыли мы, что осиянно
Только слово средь земных тревог
И в Евангельи от Иоанна
Сказано, что Слово это Бог.
(«Слово»)
Гумилевская декларация в написанном в 1919 г. стихотворении была посвящена именно возвращению слову его предметного значения и воздейственности.
…Солнце останавливали словом,
Словом разрушали города.
И орел не взмахивал крылами,
Звезды жались в ужасе к луне,
Если, точно розовое пламя,
Слово проплывало в тишине.
Разворачивая перед читателем целый спектр значений, заложенных в слове, Гумилев наполнил свое слово не просто новым смыслом, но дал ему «возможность развернуться в смысловое многообразие, стать «той потенциальной культурной парадигмой», какой оно становится у поздних Ахматовой и Мандельштама193. Сохраняя модернистское сакральное отношение к слову, акмеисты следовали Адаму, роль которого до грехопадения определялась наречением (называнием) реалий земного мира. Возвращение языку изначальных девственных наименований - именно такую задачу ставили перед собой акмеисты: «Лишь девственные наименования Поэтам разрешаются отсель» (Н. Гумилев). Поэтическое творчество понималось как «благочестивое творчество», «смиренное знание», неразрывно связанное с повседневным трудом, свободное от экзальтации, действенное, а не созерцательное, противостоящее хаосу и разрушению.
192 Мочульский К. Эссе о русских поэтах // Лепта. - 1994. - № 20. - С. 138.
193 Богомолов Н.А. Николай Гумилев // Русская литература на рубеже веков (1890-е)
Творческий труд предполагал овладение ремеслом (отсюда название объединения «Цех поэтов»). Слегка перефразируя одного из критиков, нужно сказать, что даже сакральность слова у Гумилева никогда не застывает в созерцательности, он не монах, а строитель:
Я угрюмый и упрямый зодчий
Храма, восстающего во мгле.
(«Память»)
Эти строки ассоциируются с мандельштамовскими: «Мы не летаем, мы поднимаемся только на те башни, которые можно построить» («Утро акмеизма»). И уточнял: «Символисты были плохими зодчими, строить значит бороться с пустотой». О реальной воздейственности слова многие годы спустя, в момент смертельной опасности для страны - в 1942 г., хорошо сказала Ахматова:
И мы сохраним тебя, русская речь,
Великое русское слово.
Свободным и чистым тебя пронесем
И внукам дадим и от плена спасем
Навеки!
(«Мужество»)
Акмеисты, говоря словами Гумилева, воспринимали слово во всем его объеме: не только в музыкальном, но и в живописном, и в предметно - логическом; у них не было гладкости стиха, его сменило «высокое косноязычие» (ср. у Мандельштама: «Неуклюжая красота»). Даже в идущей от символизма «магии слова» характер заклинаний особый. Он проявляется в естественной обстановке в словах простых и порой шутливых, как в стихотворении «Жираф»194 из символистского еще сборника Гумилева «Романтические цветы».
Еще одна свойственная акмеистам особенность поэтического языка, на которую обращали внимание К. Мочульский, М. Бахтин и др. - разработка интонации живой речи: «У символистов ритм, синтаксис и оркестровка подчинены музыкальному принципу», у акмеистов - «принципу интонационному»195. Разумеется, музыкальность стиха (явленная в полной мере в творчестве А. Блока) не расценивалась как недостаток: Гумилев высоко ценил музыкальность блоковского стиха. В данном случае речь идет о многообразии поэтического слова, его как напевности, так и разговорности, ибо однотонность притупляет восприятие поэзии и, в конечном счете, ослабляет ее воздейственность. То, что у символистов появлялось лишь в отдельных строках, у акмеистов нередко подчиняло себе лирическое начало стихотворения в целом. Так, у Ахматовой, по словам Бахтина, «преобладает разговор: живая, короткая и по-особому энергичная разговорная фраза.
194 В интерпретации И. Анненского стихотворение «Жираф» трактовалось как столкновение иронии и трагедии (см.: Клинг О. Стилевое становление акмеизма и символизм // Вопросы литературы. - 1995. - № 5. - С. 110-111).
195 Мочульский К. Эссе о русских поэтах // Лепта. - 1994. - № 20. - С. 135.
Разговорная интонация лежит в основе ритма ее стихов»196. Приближение к разговорному строю речи является для поэтов-акмеистов общей чертой и одной из особенностей поэзии ХХ в.197 Л.Я. Гинзбург на примере поэзии Ахматовой показала, что «любовь и страдание способны говорить разговорным языком так же, как и лирически-романсным; даже в большей мере.»198.
При этом надо иметь в виду естественную для каждого большого поэта эволюцию творчества, что вовсе не свидетельствует об отказе от акмеистических установок в целом. Это относится к итоговому сборнику Гумилева «Огненный столп» (1921): он не противоречит теоретической концепции поэта, как это получалось по логике статьи Мочульского, говорившего: «Как только символизм кажется ему (Гумилеву) «преодоленным» - его вещественный жар гаснет...»199. Значительность сборника вовсе не свидетельствует об отказе Гумилева от акмеизма. Ведь даже в цитированных критиком стихах речь идет об акмеистском, без экзальтации понимаемом слове, ибо поэт будет, «представ перед ликом Бога с простыми и мудрыми словами, ждать спокойно его суда»200 («Огненный столп»). Да и попытки представить «Поэму без героя» (1940-1962) Ахматовой как ее возвращение к символизму требует существенных уточнений и оговорок.
Наряду с телесностью словесного образа и особой концепцией слова отметим некоторые другие встречающиеся в критике критерии разграничения символизма и акмеизма. Последний существенно отличается от символизма именно оригинальной трактовкой роли мистицизма в художественном постижении мира, магические и сновидческие мотивы направлялись на уяснение сложности реальной жизни201. Можно проследить и специфику музыкальности Блока, с одной стороны, и Ахматовой или Мандельштама, - с другой, но в целом музыкальность как стихия творчества была прерогативой символизма, тогда как акмеисты тяготели к живописности образа. Как заметил Брюсов, в стихах Гумилева больше дано глазу, чем слуху. Несомненно, есть нечто гогеновское в африканских стихах Гумилева, а в хрестоматийно известных стихах Мандельштама проступает ракурс детского рисунка:
Ах, ничего я не вижу, и бедное ухо оглохло,
Всех-то цветов мне осталось лишь сурик да хриплая охра.
И почему-то мне начало утро армянское сниться.
Думал - возьму посмотрю, как живет в Эривани синица..,
Ах, Эривань, Эривань, или птица тебя рисовала,
Иль раскрашивал лев, как дитя, из цветного пенала.
(«Ах, ничего я не вижу...»)
196 Пяст В.А. Встреча. - М., 1997. - С. 56-57.
197 См. об этом: Зайцев В.А. О традициях живого разговорного слова в русской поэзии ХХ в. // Вестник МГУ, Сер. 9. - 2001. - № 4. - С. 7-16.
198 Гинзбург Л.Я. О лирике. - М.; Л., 1974. - С. 340, 346, 347.
199 Мочульский К. Эссе о русских поэтах // Лепта. - 1994. - № 20. - С. 136.
200 Более конкретизирована точка зрения современного литературоведа. Считая, что символизм оставался в составе «поэтической крови» Гумилева до конца, О. Клинг подчеркнул: «Безусловно, то не было возвратом к символизму, а соединением той «обретенной и твердой почвы (акмеизма - Л.Е.) ... и позднего символистского опыта» (критик имеет в виду «Заблудившийся трамвай») // Клинг О. Стилевое становление акмеизма: Н. Гумилев и символизм // Вопросы литературы. - 1995. - № 5. - С. 125.
201 Зобнин Ю.В. Странник духа // Николай Гумилев: Pro et contra. Антология. - СПб., 1995. - С. 19. О мифических мотивах у Гумилева см. также: Богомолов Н.А. Русская литература начала ХХ века и оккультизм. Исследования и материалы. - М., 1999.
М. Бахтин видел еще одно различие: у символистов скитальчество заносило их в потусторонние миры, а фактически все происходило в Петербурге, Гумилев же «проповедовал реальное географическое расширение». Мотив странствий сочетался у него с мотивом сильной личности, которая всегда была авантюристична, и это, добавим мы, придает стихам романтический характер.
…Ах, ему так сладко пели воды
И завидовали облака.
Высока была его палатка,
Мулы были резвы и сильны.
Как вино, впивал он воздух сладкий
Белому неведомой страны.
(«Память»)
Однако такое разграничение сводится к выявлению индивидуальных особенностей, например Гумилева, а не является общим принципом акмеизма.
Подведем итоги. На первый взгляд может показаться, что акмеисты противостоят другим модернистским течениям, что они ближе реалистическому восприятию мира. Такая точка зрения не новая, но спорная. Еще Жирмунский писал: «С некоторой долей осторожности мы могли бы говорить об идеале «гиперборейцев» как о неореализме»202. В советский период, когда литературоведением правила идеологическая альтернатива «реализм или модернизм», и мысль о близости акмеизма реализму казалась крамольной, подчеркивалось: «Однако сужение представлений о назначении искусства, эстетизация «земного», противопоставленная социально - историческому осмыслению жизненных явлений, не позволяли поэзии акмеистов подняться до отражения реальных проблем действительности» 203. Сейчас нет необходимости скрывать общее у акмеизма и реализма. Пропагандируемые советским литературоведением суждения об акмеистах как «слабых копиистах, ограничивающих свои усилия гипсовыми слепками с предметов», не проникающими в глубины жизни, себя изжили. Близость акмеистов к классическому реализму проявилась и в том, что амбивалентность этических ценностей, отмеченная нами в модернизме, была у них выражена менее отчетливо; разделение на добро и зло, на счастье или несчастье они чувствовали более остро. Тем не менее оговоримся сразу: близость к реализму - особенность творческой индивидуальности Ахматовой. Гумилева конечно «тянуло прочь от мистических туманов символизма» (С. Маковский), но к реалистической поэзии Бунина у него отношение было негативным: он несправедливо относил его к эпигонам натурализма, упрекал в отсутствии темперамента: «Они скучны, не гипнотизируют. В них все понятно» (курсив мой - Л.Е.). Ахматова «понятность» своего поэтического языка сделала творческим принципом, и в этом плане она ближе к Бунину, чем к Гумилеву, но это, повторяем, уже особенность ее творческой индивидуальности.
202 Жирмунский В. Теория литературы. Поэтика. Стилистика. - Л., 1977. - С. 131.
203 Литературный энциклопедический словарь. - М., 1987. - С. 17.
Подведем итог. Отрицание статуса акмеизма как крупномасштабного течения не должно трактоваться как умаление вклада акмеистов в историю русской поэзии; каждый из них сохранил свой стиль, свою манеру письма, отличную от символистской линии в поэзии, и оказал большое влияние на судьбы русской литературы. Поскольку акмеизм - это не течение, подобное символизму, то в его характеристике в гораздо большей мере учитываются творческие и индивидуальные особенности каждого писателя. Мы тоже шли по этому пути, полагая, что в итоге мозаика частностей сформирует у читателя и целостное представление о литературной группе. Непохожие друг на друга яркие творческие индивидуальности, несомненно, взаимообогащались благодаря своему творческому содружеству и несли в себе не только яркое индивидуальное начало, но и общие принципы, отличавшиеся и от символизма, и от реализма и вошедшие в историю русской литературы под названием «акмеизм».
Акмеисты, особенно Гумилев, Ахматова, Мандельштам, оказали мощное влияние на русскую поэзию, которое в нашем литературоведении пока раскрыто недостаточно глубоко, лишь на уровне отдельных примеров. К. Мочульский справедливо писал: «Все молодые поэты учились у Гумилева». Учились действительно многие, в том числе такие известные советские поэты, как Н. Тихонов, Э. Багрицкий, В. Луговской, Я. Смеляков. Тихоновский герой - праздничный, веселый, бесноватый, «с марсианскою жаждою творить», напоминал «сильного, злого, веселого» героя гумилевского сборника «Колчан». Такими же были волевые, подчиняющие жизнь чувствам долга и чести герои тихоновских «Баллад», сложенных еще в годы Первой мировой войны и лишь потом вызвавших ассоциацию с героями Гражданской. Телесность, вещность образов, конкретность слова Гумилева прослеживается у Багрицкого.
Трудно переоценить значение в русской поэзии Анны Ахматовой. И не только в том, что выражено в ее собственной строке: «Я научила женщин говорить». Ее роль в передаче эстафеты Бродскому и петербургской поэтической школе второй половины ХХ в. неоспорима. Постоянно присутствие в русской поэзии О. Мандельштама, занявшего в содружестве акмеистов совершенно особое место204. Характерна конкретность слова у позднего Мандельштама, здесь, как подчеркнул С. Аверинцев, может идти речь о новой дерзости семантического сдвига, который никак не укладывался в рамки акмеизма205. Поэт, блестяще знавший многие языки, преклонявшийся перед Данте, по-своему определял акмеизм хрестоматийно известной фразой: «Тоска по мировой культуре». Думается, что тема «Акмеизм и русская поэзия ХХ века» ждет более глубоких исследований.
204 Об этом см.: Ахматова А. Я голос ваш. - М., 1989. - С. 327.
205 Предисловие к: Мандельштам О. Сочинения. Т.1. - М., 1990.
Литература
1. Антология акмеизма. Стихи. Манифесты. Статьи. Заметки. Мемуары. - М., 1997.
2. Ахматова А. Я голос ваш... - М., 1989.
3. Борев Ю. Акмеизм: поэт - гордый властитель мира и преодолевающий его хаос // Теория литературы. Т.4. Литературный процесс. - М., 2001.
4. Кихней Л.Г. Акмеизм: Миропонимание и поэтика. - М., 2001.
5. Лекманов О.А. Книга об акмеизме. - М., 1998.
6. Николай Гумилев: Pro et contra. Антология. - СПб., 1995.
7. Осип Мандельштам и его время. - М., 1995.
8. Пяст В.А. Встреча. - М., 1997.