Особое место в искусстве первой трети века занимали романтизм и реализм. Они воспринимались не только как стилевые тенденции, подобные неоклассицизму и барокко, в которых ощущалась большая временная дистанция, но и как повседневная практика русских писателей, как творческая парадигма (метод), хотя нередко с приставкой «нео». О реализме и его отношении к романтизму уже говорилось выше. Модернистские течения тоже нередко определяли как неоромантизм. Как говорил Иванов- Разумник, символизм - все тот же исконный романтизм в обновленной форме519. О том же писал и современный исследователь: «...Романтизм не просто одна из традиций ХІХ в., продолжаемых в литературе века ХХ-го;
519 Иванов -Разумник. Вечные пути. (Реализм и романтизм) // Заветы. - 1914. - № 3. - С. 104.
наиболее последовательно эта традиция развивается в модернистском русле этой литературы», определяя саму его новизну, его новаторский характер520.
Но своя специфика романтического в каждом течении налицо. Если символизм, наследуя романтическое восприятие мира, тяготел к тайне, загадке, сказочным снам, то футуризм выстраивал жесткий каркас и отдельные его составляющие. «В футуристическом искусстве нет уже человека, человек разорван в клочья»521, - говорил Бердяев.
520 Карельский А. Модернизм ХХ века и романтическая традиция // Вопросы литературы. - 1994. - №2. - С. 163.
521 Бердяев Н. Из книги «Смысл истории» // Новый мир. - 1990. - № 1. - С. 211
Романтиком не только по стилевым признакам, но и по содержанию своего творчества был Александр Грин (1880-1932) с его созданной в 1923 г. хрестоматийно известной феерией «Алые паруса». (Его творчество в разные годы стало предметом специальных исследований М. Щеглова, В. Ковского, В. Харчева, Е. Иваницкой и др.) Но чаще романтическое начало творчества было непосредственно связано с темой революции («Двенадцать» А. Блока, поэзия Н. Тихонова, Э. Багрицкого). Однако сферу романтических тенденций в поэзии нельзя безосновательно расширять. Так, С. Кормилов справедливо выступает против сложившейся традиции относить к романтизму поэзию Пролеткульта, ибо романтизм - это апофеоз личности, а наивная «космическая» поэзия пролетарских поэтов воинствующе антиличностна, следовательно, и антиромантична. Вместе с тем некоторые стилевые приемы пролеткультовцев близки романтическому стилю, да и изображение коллектива романтическими красками шло еще от эссеистики М. Горького.
Романтической идеологией питалось особое течение в поэзии. О нем убедительно писал А. Якобсон, подчеркивая в пробольшевистской литературе не только пафос братоубийства, но и ореол его романтической красивости («Судья ревтрибунала» М. Голодного, «Баллада о четырех братьях» Д. Алтаузена). В дальнейшем, не приемля НЭПа, романтический герой опять же устремлялся памятью в стихию Гражданской войны и военного коммунизма, как в «Перед боем» М. Светлова, где, несмотря на перемены жизни, «упрямая рота стучала, стучала, стучала в ворота». «Обыденщины жуть» отвращала и лирического героя В. Маяковского («Про это»). «Сверхчеловек революции», «супермен революции» стал героем баллад Н. Тихонова, «мысль его надменно обращена к боевому прошлому, к тому, как громил он дома предместий с бронепоездных батарей». Видя в этом киплинговскую «властную силу, которая направлена на подчинение человека человеку», «комплекс власти», А. Якобсон раскрыл на материале поэзии глубокую психологическую коллизию, свойственную массовому сознанию той эпохи: культ власти и культ рабства как две стороны одной медали. Но поскольку Якобсон сам признает, что «мужество и сила обаятельны сами по себе, как бы независимо от направления силы», то талантливая эстетизация этой силы стала фактом искусства. Проповедь культа силы с позиций пролетарского интернационализма, во имя освобождения человечества продолжала волновать художников слова. Сколько бы мы ни сожалели вместе с автором этой интересной статьи о ложной направленности таланта ряда писателей, о том, что они формировали определенную психологическую предпосылку, которая затем примирила общество с культом силы, это была яркие страницы отечественной поэзии: «Гренада», тихоновская баллада «Дума про Опанаса», лирика позднего Луговского, воскресившего революционную романтику уже в середине века, но начавшего свой творческий путь еще в 1920-е гг.
Тогда, как писал А. Якобсон, «поэты работали не за страх, а за совесть. Точнее сказать, отчуждение совести благополучно совмещалось с искренностью убеждений. Это была искренняя, а потому настоящая литература, и тем заразительнее она была (...) Объективное зло, заключенное в романтической поэзии 1920-х гг., ничем не может быть оправдано. Но субъективная вина писателей смягчается (...) Во -первых, не одними жестокими идеями наполнена их поэзия, как и революция, вызвавшая эту поэзию к жизни (...) Были превосходные романтические стихи, безупречные с любой точки зрения (...) Во - вторых, жестокие идеи, заключенные в образах романтической поэзии, уже в момент рождения были в какой -то мере отчужденными по отношению к личности самих поэтов»522.
522 Якобсон А. О романтической идеологии // Новый мир. - 1989. - № 4. - С. 237-239.
Эти слова подтверждают и хрестоматийно известные строки Светлова «Простите меня - я жалею старушек...», и образ бойца, зарубившего белого офицера, но плачущего над героиней Карамзина, книжку которого он добыл из кармана убитого; и горечь Тихонова в знаменитом стихотворении «Мы разучились нищим подавать» (кстати, такую романтику питала не только революция, но и мировая война, в пору которой создавались «Баллады» Тихонова). А. Якобсон видит в такой поэзии печать времени: в отличие от произведений общечеловеческого характера типа цветаевского «Белый был - красным стал: Кровь обагрила, Красным был белым стал: смерть побелила» революционно -романтическая поэзия должна уйти.
Согласимся ли мы с таким категорическим выводом, противоречащим собственному заключению Якобсона, которое мы привели выше? Думается, что вопрос о сохранении имени того или иного писателя в веках решает общий масштаб его творчества, весомость его поэтических открытий. Время, естественно вносит свои коррективы в иерархию художественных ценностей, но надо различать уровни «присутствия» талантливых произведений прошлого в нашей современности: для историка литературы, преподавателя истории литературы в вузе, в средней школе (теперь с учетом ее разных типов), для просто читателя, заинтересовавшегося поэзией. В историко - литературном плане революционно - романтическая поэзия сохраняет свое значение. Пока же мы констатируем весомость романтических тенденций, как в поэзии 1920-х гг., так и в прозе.
Во многих прозаических произведениях - Малышкина «Падение Даира», Бабеля «Конармия», А. Веселого «Россия, кровью умытая» романтическое мировосприятие сказалось в трактовке революции как разгула стихийных сил, что официальной советской критике естественно не нравилось. Таких писателей называли, как уже говорилось выше, «попутчиками» революции, отказывая им в «глубоком понимании» происходящего с позиций обязательной марксисткой идеологии. Но это были истинные художники, чаще романтического склада, которых привлекало многоцветие и буйство красок революционного времени и которые эмоционально откликались на увиденное.
К «большим стилям» относятся, разумеется, и реализм как стилевая категория, определяемая принципами творческого направления (романтизм и реализм - тоже «парные» термины как классицизм и барокко). Уже Возрождение как художественная эпоха включала в себя наряду с барокко ренессансный реализм, а еще более ранний этап развития европейской художественной культуры определяется как античный мифологический реализм. Высочайшей ступени развития реализм достиг в русском искусстве и литературе ХІХ в. Для него, повторяем, характерна абсолютизация установки на мимезис, примат «формы жизни» (это не исключает и гротескно-сатирических форм реализма). В свою очередь модернистское искусство тоже может использовать формы жизни, хотя и в особой эстетической функции. Именно реалистические стили, особенно в прозе, поражают своим богатством и многообразием, и мы не говорим о них подробно лишь потому, что это была и есть живая художественная практика, непосредственно воспринимаемая и наиболее отвечающая эстетическим вкусам массового российского читателя.