В рамках рассматриваемого периода особенно значимы героико - трагические годы Великой Отечественной войны. Масштабность всенародного бедствия и всенародно - исторического подвига отличает ее от каких бы то ни было иных войн.
Литература 1941-1945 гг. была «голосом героической души народа» (А. Толстой). «Взлет» - назвала ее О. Берггольц. Действительно, у литературных военных лет неповторимый художественный облик. Вместе с народом она совершила подвиг. Истории неизвестны факты такого массового непосредственного участия писателей в боевой работе, как в годы войны. Виднейшие художники: А. Толстой, М. Шолохов, Л. Леонов, А. Платонов, А. Твардовский, А. Фадеев, Н. Тихонов, Б. Горбатов, Вс. Иванов, И. Эренбург - стали корреспондентами центральных газет, многие из них сотрудничали во фронтовой, дивизионной печати. В армии была даже введена воинская должность - «писатель». На фронтах Великой Отечественной сражалась треть членов Союза советских писателей, некоторые прошли путь до Берлина, многие награждены орденами и медалями, 18 удостоены звания Героя Советского Союза. Среди них Муса Джалиль, Петр Вершигора, Дмитрий Медведев, Сергей Борзенко, Малик Габдулин, Владимир Карпов.
Очень многие писатели и журналисты - более 400 человек - отдали жизнь за Родину Предупреждая товарищей-партизан о засаде, принял на себя вражеский залп Аркадий Гайдар. Погиб под фашистским танком Джек Алтаузен, отказавшийся вылететь из харьковского окружения; прикрывая отход группы бойцов, пал Юрий Крымов. Журналист Борис Лапин остался на верную гибель во вражеском окружении, чтобы его тяжело раненному другу и соавтору Зиновию Хацревину не пришлось встретить смерть одному. Выполняя задание редакции, погиб в авиакатастрофе Евгений Петров (один из авторов популярного романа «Двенадцать стульев»). Скорбный список пополнили и имена писателей других народов СССР. В войну СП стал штабом, аккумулировавшим творческий опыт писателей - воинов всех народов страны588.
588 См., например: Строки огненных лет. Из переписки Бюро национальных комиссий СП СССР / Публикация Л.П. Егоровой // Вопросы литературы. - 1985. - №6. - С. 180-201.
Литературу периода Великой Отечественной войны отличало прежде всего идейно -тематическое единство. Тема Родины традиционно была главной, но открывалась заново - не только как тема «страны Октября», но и Руси с ее вековыми пространствами, самобытностью культуры и национального характера, - решалась в ключе раздумий о неразрывной исторической связи времен. Одностороннее представление об отечественном прошлом, формируемое в 1920-1930-е гг., сменяло историческое знание. Выступая на творческом совещании Союза СП в 1943 г., Иосиф Уткин отметил: «Броню человеческой души должно ковать наше искусство. Но с душой-то как раз у нас было не все благополучно. Даже такие необходимые для воина- патриота понятия, как Родина, верность, любовь, нация, оказались у нас зашифрованными в словарь абстракций, а кое-кем и вовсе отрицались». Теперь необходимость патриотического воспитания словом писателя стала очевидной и насущной.
На первый план в прозе периода Великой Отечественной войны выдвинулись, как наиболее мобильные, малые жанры: лирическо е стихотворение, публицистическая статья, очерк, рассказ, небольшой по объему сценарий. В первые месяцы войны в некоторых произведениях давалось облегченное изображение борьбы с врагом. Свершение подвига, казалось, не требовало от человека огромного напряжения духовных и физических сил. На смену такого видения войны неуклонно приходило осознание ее длительности и трагизма. Героическая тема и героический характер - центральные в литературе периода Великой Отечественной войны (и не только в прозе, но также в поэзии и драматургии). Их истоки восходят к древнерусской литературе и литературе последующих столетий, воссоздавшим массовый, всенародный героизм в эпоху великих потрясений. Важной задачей литератора стало изображение подвига, в котором героическая личность раскрывается с наибольшей полнотой и выразительностью. Подвиг - это напряженная фронтовая жизнь бойца, прошедшего суровую «науку ненависти», явившего величие «русского характера» во имя любви к Родине и народу, это яркая вспышка лучших побуждений «морской души» и самоотверженное неуклонное исполнение долга «тружениками войны», их «дни и ночи»589.
589 В этой фразе закавычены названия произведений военных лет М. Шолохова, А. Толстого, Л. Соболева, В. Кожевникова, К. Симонова.
Говоря о прозе периода Великой Отечественной войны, прежде всего надо сказать о деятельности писателей-публицистов. В годы войны и признанные мастера художественного слова, и начинающие журналисты, выступая на страницах центральных и фронтовых газет, фактически ежедневно держали перед своим народом и мировым сообществом экзамен на эффективность художественного слова, который требовал от писателя верной (сознательной или интуитивной) риторической стратегии, большого языкового мастерства и мощного этического заряда. Ни до этого времени, ни в послевоенный период русская публицистика, в первую очередь ощущавшая давление тоталитарного режима (вспомним «Если враг не сдается - его уничтожают», «О социалистическом гуманизме» и др. М. Горького - статьи, ставшие моральным оправданием террора), не поднималась на такие этические и эстетические высоты. Обращение к публицистике военных лет весьма актуально и на фоне нигилистических попыток перечеркнуть героическую историю страны.
Газетная публицистика военного периода имела своей коммуникативной сверхзадачей максимально целенаправленное мобилизующее воздействие на сознание реципиента, вплоть до прямого внушения. Даже спустя шесть десятилетий современный читатель явственно ощущает значительный суггестивный эффект. Это во многом обусловлено идеологически «заряженным» текстом, что особенно ярко проявилось уже в газетных заголовках. Они заклинают, манифестируют поиски выхода, формируют на ментальном уровне коллективную мысль о желаемом будущем, которое должно претвориться в реальную действительность: «Фашизм будет уничтожен под ударами Красной Армии»; «Враг будет испепелен. Враг будет разгромлен. Враги будут побеждены».
Разнообразны в структурном отношении лозунги - призывы и обращения, в лаконичной форме выражающие руководящую идею, задачу, требование: За Родину! Кровь за кровь и смерть за смерть! Все, как один, на защиту Отечества! Заголовки побуждают, призывают к необходимому совместному действию, нацеливают на стабилизацию психологического состояния, предотвращение паники и мобилизацию воли, сил к сопротивлению, к победе:
Будем неукротимы в борьбе с лютым врагом.
До последней капли крови будем защищать нашу Родину
Как уже отмечено, «принцип обобщенности, коллективного начала в общем деле (борьбе) соответствует русской идее соборности и, следовательно, опирается на традиционную ментальность»590. В обобщеннообезличенном хоре выделяются личностно окрашенные заголовки: «Я с гордостью иду на фронт». «Мой танк не дает пощады врагам». Но и в таких очерках специфическим приемом речевого воздействия является создание образа глобального субъекта, порождающего ощущение социальной монолитности, путем использования определительных местоимений весь, каждый, конструкций типа нет человека.., который бы не... и т.п.: ...На защиту родной земли поднимается весь советский народ; За винтовку берется каждый, кто может держать ее в руках; Нет человека в нашей стране... Единство личности и общества проявлялось в восприятии другого как предельно близкого человека:
«Товарищ!
Где ты дерешься сейчас?
Я искал тебя в боях под Вапняркой, под Уманью, под Кривым Рогом. Я знал, что найти тебя можно только в жарком бою».
590 Купина Н.А. Тоталитарный язык: словарь и речевые реакции. - Екатеринбург; Пермь, 1995. - С. 84.
Так открывается одно из лучших произведений художественной публицистики - «Письма к товарищу» Бориса Горбатова. Иллюзию непосредственного общения создают не только постоянно повторяющиеся обращения товарищ, но и ты помнишь; ты знаешь; забыл ли ты?; я хочу тебе рассказать; давай помечтаем; для нас с тобой; ну, доставай походную фляжку (речь о новогоднем тосте); где ты дерешься сейчас? Насыщенный риторическими вопросами монолог обретает силу поэтической суггестии:
«Уже не одна хата под очеретом зашаталась под бомбами и рухнула. Может, моя? Может, твоя?
Пустим ли мы врага дальше? Чтоб топтал он нашу землю, по которой мы бродили с тобой в юности, товарищ, мечтая о славе? Чтоб немецкий снаряд разрушил шахту, где мы с тобой впервые узнали сладость труда и счастье дружбы? Чтобы немецкий танк раздавил тополь, под которым ты целовал свою первую девушку? Чтобы пьяный гитлеровский офицер живьем зарыл за околицей твою старую мать за то, что сын ее красный воин?
Товарищ!
Если ты любишь Родину,- бей, без пощады бей, без жалости бей, без страха бей врага!»
Выявляя доминирующие концепты публицистики военных лет, надо подчеркнуть идеологический статус таких понятий, как родина, отечество, народ. Вершиной военной публицистики А. Толстого стала статья «Родина», которую определяют как «патриотическую лирику в прозе», как «песню об Отчизне, как бы пришедшую из глубины веков» (И. Кузьмичев). Перед читателем проходит величественная история России, история «оттич и дедич», на протяжении веков отстаивающих независимость родной земли. Народ для А. Толстого - воин и творец материальной культуры, величайших духовных ценностей.
«Родина - это движение народа по своей земле из глубин веков к желанному будущему, в которое он верит и создает своими руками для себя и своих поколений. Это - вечно отмирающий и вечно рождающийся поток людей, несущих свой язык, свою духовную и материальную культуру и непоколебимую веру в законность и неразрушимость своего места на земле».
Отметим также наличие идеологической доминанты у топонимов (Москва, Ленинград, Севастополь, Волга и т.п.). В роли лингвориторических конструктов публицистического дискурса военного периода выступает целый ряд имен собственных, выполняющих идеологические функции. Так, Л. Леонов в статье «Долг и честь наши», говоря о всенародном, сдержанном и строгом праздновании 25-й годовщины Октября, вспоминает капитана Гастелло и Зою Космодемьянскую: «... И они, мне казалось, незримо, локоть к локтю стояли вместе с нами...». Важную лингвориторическую функцию выполняют имена собственные героев исторических сражений во спасение и славу России - Александр Невский, Дмитрий Донской, Александр Суворов, Михаил Кутузов, Петр Багратион, Павел Нахимов. Воздействие идеологемы имени собственного распространялось на творения признанного деятеля культуры, а реальные исторические события воспринимались, например, сквозь призму литературной ситуации.
«В осажденном Ленинграде по радио читали «Севастопольские рассказы» Л. Толстого: «Толстовский четвертый бастион - это сегодняшний Ленинград» (Вс. Вишневский).
Леонов также апеллирует и к имени Данте, и к его «Божественной комедии», говоря о кругах Майданека и Бабьего яра, автор сближает себя с Вергилием. (Аналогичный пример находим в дневниках М. Пришвина: «Ты, Данте, ... не замечал, что ад давно уже вышел из подземных своих недр и распространился на поверхности всей земли».) Таким образом, перечень имен собственных, в том числе и литературных героев, создает глобальный интертекст.
В художественной публицистике с максимальной выразительностью воплощены альтернативные ментальные пространства, образующие дихотомию вселенского масштаба - добро и зло. Так, например, в публицистике А. Толстого доминирует концепт нравственность - несущая конструкция ментального пространства, с которой тесно взаимосвязаны концепты правда, добро, с одной стороны, и ненависть к фашистским захватчикам как персонифицированному злу, с другой. Характеристика «наших» в публицистике А. Толстого, И. Эренбурга, Л. Леонова, Вс. Вишневского и др. авторов концентрируется вокруг таких концептов, как патриотизм, мужество, самоотверженность, ненависть (к врагу), любовь к свободе, созидательность, творчество, ум, смекалка, гуманность, стремление к миру, самоотверженный труд и т.д. Это основа советского ментального пространства военного периода. В характеристике врагов доминируют такие концепты, как истеричность, психопатичностъ, жажда убийства, жестокость, садизм, автоматизм, бесчеловечность, безнравственность, отупение, враждебность к свободе, преступность, скудоумие, тупость, враждебность культуре и т.п. В сопоставительном плане выделяются следующие типичные оппозиции: нравственные- безнравственные; мужественные, самоотверженные-трусливые; свободолюбивые-враги свободы; действующие творчески -роботоподобные (бездушные автоматы); гуманные - жестокие, бесчеловечные.
Характерны эпитеты и метафоры, оценивающие войну, ее цели и сражающиеся армии. С одной стороны, стальная мощь, битва в защиту правды, народная война, великая победа, отважные дела, стальная стена, гуманная миссия, уничтожение смертоносных микробов. С другой, определения-антитезы - вооруженное насилие, тотальная война, кровавое пиршество; горячечные, садистские, кровавые цели; разорение нашей родины.
Фашисты - двуногие чудовища; зверюги; псы, спущенные с цепей; волки из волков, эсэсовцы - змеи из змей; враги - шайка гангстеров; детоубийцы, растлители, мародеры (И. Эренбург); окаянные зверюги с голосами, хриплыми, как карканье воронов (А. Толстой).
Основными источникамиметафоризации при характеристике врагов выступают: животный мир (жадная слюнявая морда немецкой гиены; волчья морда в свежей крови; коричневая вошь у И. Эренбурга. Наименования врага, часто тропеизированные («Фашистская гиена роет себе могилу»), обозначают потенциального деятеля, которому (обычно в заголовке) предписывается фатальное несовершение действия:
Не бывать фашистской банде на берегах советской Балтики!
Не топтать озверелым фашистам золотые колхозные поля!
Зачинщикам войны не уйти от расплаты!
Для публицистики периода Великой Отечественной войны характерны устойчивые словосочетания типа клише: полное уничтожение; священная война; героическая оборона города; грозная година нашей истории; отстаивать до последней капли крови; перед лицом нависшей опасности и т.д. Сами по себе эти клише могут оставить человека равнодушным, но в определенном социокультурном контексте они обретали силу, были психологически оправданны, обладали особой суггестивностью591. Вербализованная передача психоэнергетических импульсов в военной публицистике обеспечила необычайную воздейственность ее текстов. К публицистическому дискурсу экстремального военного периода как к никакому другому относится следующее неориторическое наблюдение: если для автора текст - прежде всего нацеленный в будущее этический смысл, а потом уже произведение, то для читателя - наоборот, сначала произведение, а затем уже - этический ход автора, на который можно ответить своим ходом (И.В. Пешков). Приведем отклики читателей, свидетельствующие о максимальном эффекте статей И. Эренбурга: «...Я читаю, что пишете. А с немцами я разговариваю пулями. Я уничтожил 140 фрицев. Из них 70 отношу на Ваш личный счет. Обязуюсь продолжать, пока жив»; «Пишешь ты крепко, хорошо, всю душу переворачиваешь. Ты умеешь сказать то, что мы думаем и что клокочет в нашей груди. Каждое слово у тебя - острое, как штык, меткое, как пуля снайпера. Ты - с нами, в наших рядах, впереди, как лучший боец, увлекающий в атаку других. Вот мы прочитали статью «Твое гнездо», в которой ты рассказываешь о наглых планах подлых убийц, о «мечтах» фрицев. Нет! Не бывать этому!...»; «...Я сейчас в госпитале после тяжелого ранения, но как только встану, буду беспощадно уничтожать гадов» и др.
О колоссальном воздействии статей Эренбурга, Толстого, Леонова, Вишневского говорили нам многие ветераны и через полвека после победы. В личной беседе в Софии, на Международном симпозиуме, посвященном 50 - летию победы над фашизмом, ветеран из Киева А.К. Зарубин поделился с нами такими воспоминаниями:
«Был приказ: газеты со статьями Эренбурга на курево не использовать. Их специально распространяли перед боями наряду с боеприпасами. И вот перед наступлением на Пруссию нам раздали газеты с его очередной статьей. А там такие факты! И так написано! Прочитали мы и как двинули на эту Пруссию! Потом оглянулись - а за нами ничего: ни городов, ни деревень...»592.
591 Подробно о лингвориторическом своеобразии русской публицистики 1941-1945 гг. см: Ворожбитова А.А. Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. Монография. - Сочи, 2000.
592 Писатели в Отечественной войне 1941-1945 гг. Письма читателей. - М., 1946. - С.63-84.
Опыт публицистов оказывал плодотворное воздействие и на собственно художественную прозу; грань между фронтовым очерком и художественным или рассказом была достаточно условной: они опирались на факты жизни.
Рассказы и повести. Если в центре фронтового очерка - факт, событие, то в центре рассказа - характер. Героическая тема требовала мастерства проникновения во внутренние побуждения, в психологические и нравственные особенности человека, поскольку в глубинах характера находятся истоки подвига. Мастерство проникновения в природу героического встречаем мы в лучших рассказах периода Великой Отечественной войны, к каким, бесспорно, относится цикл «Рассказы Ивана Сударева» (1942-1944) А. Толстого, основанный на достоверном материале. Летом 1942 г писатель встречался со слушателями одной из военных школ, расположенной под Москвой близ Барвихи, в Калуге он беседовал с бойцами и командирами 1-го Гвардейского Конного корпуса генерал-лейтенанта П. А. Белова, танкистами, летчиками, разведчиками. Писатель использовал в рассказах их воспоминания, дневниковые записи И.Ф. Титкова, впоследствии Героя Советского Союза. Им сохранены названия географических мест, подлинные фамилии участников событий: Юденков, Сударев, Козубский (фамилия прототипа - Казубский).
«Рассказы Ивана Сударева», которым автор придал сказовую форму повествования, состоят из вступления и пяти рассказов. Известно, что первоочередной задачей для А. Толстого являлось установление как для всего произведения, так и для каждой картины композиционного центра. В «Рассказах.» есть своеобразный композиционный центр - рассуждения об Отчизне, ее истории и культуре, красоте героического национального характера, которые варьируются в каждом из образующих цикл рассказов. Это способствовало более глубокому и многостороннему раскрытию героического характера. Так, немаловажную роль в судьбе Петра Филипповича Горшкова («Странная история») играет обращение к историческому прошлому, в частности к личности протопопа Аввакума, призывавшего русский народ «жить по правде и стоять за правду, даже и до смерти». Героическая направленность характера Козубского («Как это началось») ярче всего проявляется в его речи - речи патриота, сознающего ответственность перед предшественниками, современниками и потомками, гордящегося людьми и культурой Отчизны: «Мы держим экзамен, великое историческое испытание, - говорит он. - Пропадет ли Россия под немцем или пропасть немцу? На древних погостах деды наши поднялись из гробов - слушать, что мы ответим. Нам решать! Святыни русские, взорванные немцами, размахивают колокольными языками... Набат!»
Завершает цикл рассказ «Русский характер» (1944). Интересно, что случай, положенный в основу сюжета, поразил воображение не только А. Толстого, но и К. Тренева, создавшего рассказ «В семье», что подтверждает жизненную достоверность изображаемого. По масштабности характеров, искусству обобщения, общечеловеческой значимости небольшой рассказ «Русский характер» близок произведениям эпоса. Кажется, все лучшие черты русского человека воплощены в героях А. Толстого. Таков сам Егор Дремов: «Бывает, заглядишься, когда он вылезает из башни танка, - бог войны!», - свидетельствует Иван Сударев. В то же время в рассказе как будто нет обычного описания красоты: ведь красиво и «чумазое лицо» Дремова, и его улыбка, потому что она - «от душевной приязни». Под стать Егору и его невеста Катя Малышева. Взволнованный Иван Сударев говорит: «Даю честное слово, есть где-нибудь еще красавицы, не одна же она такая, но лично я - не видал». То, что повествователь отказывается описать внешнюю красоту героини, напоминает народное «ни в сказке сказать, ни пером описать».
Для раскрытия характера важна предыстория героя. Егор вырос в крестьянской семье в приволжском селе Саратовской области. С детства его окружала та атмосфера нравственной чистоты, взаимного уважения и сдержанной любви, что присуща большинству русских крестьянских семей. Егор любил и уважал своих родителей. Одним словом, «был строгого поведения». Отец передал ему в наследство великую любовь к Родине и гордость русского человека. О мужественном поведении лейтенанта Дремова на фронте свидетельствует упоминание рассказчика Сударева: «Егор носит золотую звездочку, и половина груди в орденах», рассказ водителя танка Чувилева, восхищенного отвагой своего командира, сердечное, любовное отношение к лейтенанту бойцов. Рискуя жизнью, Чувилев вытаскивает командира из горящего танка. Героизм его в том, что герой стойко переносит постигшее его несчастье (его, обгоревшего, не узнали родные, а он не смог им открыться). В рассказе очевидно мастерство внутреннего жеста, передающего психологическое состояние героя. Когда после трехлетней разлуки услышал голос матери, «у него так заколотилось сердце - привалился плечом к притолоке». «Спать ему отвели на печке, где он помнил каждый кирпич, каждую щель.., лейтенант лежал ничком, лицо в ладони». Чуткостью и заботой окружают Дремова боевые товарищи после возвращения из отпуска. Фигуры толстовских персонажей настолько пластичны, что мы их «видим». Видим, как после операции Дремов часто ощупывает свое изуродованное лицо, будто привыкает к нему.
Душевная красота героя предстает в его взаимоотношениях с родителями. Егор трогательно и нежно любит мать, что видно по восприятию неузнанного ею человека. «Все в том же темном платке, тихая, неторопливая, добрая. Постарела, торчали худые плечи... Ох, знать бы, - каждый бы день надо было писать о себе хоть два словечка...» - так видеть и чувствовать может только любящий сын. Любовью к отцу пронизаны и следующие строки: «Пришел отец... тоже сдавший за эти годы, - бороденку у него как мукой осыпало... поздоровался за руку, - ах, знакомая была, широкая, справедливая родительская рука!»
Истоки героизма лежат в том непередаваемо русском складе характера героев, что раскрывается в безграничной любви к Родине, земле, людям, в том щедром, красивом чувстве гостеприимства и радушия, с которым старики Дремовы встречают незнакомого фронтовика (вспомним трогательные заботы Егора Егоровича и Марии Поликарповны о «лейтенанте Громове», чьим именем назвался их изуродованный до неузнаваемости сын). Особенность решения проблемы героического в «Русском характере» в том, что нравственная идея, заложенная в образе Егора Дремова, повторяется и усиливается образами Чувилева, родителей Дремова, его невесты Кати. Происходит своеобразная градация, нарастание драматизма. «Егор, я с вами собиралась жить навек. Я вас любить буду верно, очень буду любить...», - говорит Катя Малышева.
Если в начальной период войны поступок являлся основным средством раскрытия характера и находился в центре произведения, то с течением времени он становился лишь одним из звеньев сюжета. С воссоздания непосредственно подвига акцент сместился к обстоятельному, детальному изображению быта войны. На место открытой поэтизации подвига приходило осознание повседневности героизма, что не исключало поэтизации, а делало ее более замаскированной, глубинной (в произведениях А. Платонова, К. Симонова, В. Кожевникова). Подвиг стал восприниматься как тяжелый ежедневный труд. Характерно первоначальное название одного из лучших рассказов А. Платонова - «Труженик войны» (потом он получил название «В сторону заката солнца»). Почти так же назывался сборник рассказов В. Кожевникова -«Труженики войны». Этот принцип отображения героического оказался плодотворным и получил развитие в послевоенной литературе. В лучших произведениях периода Великой Отечественной войны изображение подвига как кульминации человеческой судьбы органически сочетается с изображением героизма длительного, каждодневного.
Для прозы этих лет характерна острая конфликтность; идейный стержень ее - столкновение двух миров. Это обусловило и предельный драматизм, динамику повествования. Характерен в этом отношении сборник рассказов Л. Соболева «Морская душа». Автор не дает предыстории героя, редки портретные зарисовки - нет ни малейшего отступления от действия, есть единый драматический центр. Повествование о взлете человеческого духа в подвиге занимает, как правило, одну - две страницы. Литературу военных лет отличает документализм повествования, опора на подлинные события. У многих персонажей есть прототипы («Рассказы Ивана Сударева» А. Толстого, «Морская душа» Л. Соболева), иногда фамилии их даже не изменяются («Молодая гвардия» А. Фадеева, «Волоколамское шоссе» А. Бека, «Одухотворенные люди» А. Платонова), точно указывается место действия. Но лучшие произведения военных лет обретают и философски емкое наполнение. Так, рассказ А. Платонова «Одухотворенные люди» сначала назывался «Одушевленные люди». С изменением названия усилилось его философское звучание. Персонаж рассказа политрук Фильченко, глядя на спящих бойцов в ночь перед боем, понимает, как «велика и интересна жизнь, и умирать нельзя». Он представлял себе Родину как «поле, где растут люди, похожие на разноцветные цветы, и нет среди них ни одного, в точности похожего на другой; поэтому он не мог ни понять смерти, ни примириться с ней. Смерть всегда уничтожает то, что лишь однажды существует, чего не было никогда и не повторится во веки веков. И скорбь о погибшем человеке не может быть утешена. Ради того он и стоял здесь - ради того, чтобы остановить смерть, чтобы люди не испытывали неутешимого горя». Поединок русского человека с фашистом предстает как борьба самой высокой «одухотворенности» с «неодушевленностью» («Неодушевленный враг»). Условный план многих произведений А. Платонова не снимает остроты конфликта, а переводит его в более широкое философское русло.
Для литературы военных лет характерна тенденция эпического изображения происходящего, особенно усилившаяся к концу войны, ибо общенародная война, как свидетельствовал еще В. Белинский, пробуждая внутренние силы народа, она составляет целую эпоху в его истории и имеет влияние на всю его последующую жизнь. Эпическая тенденция проявилась в создании сборников очерков, их циклизации, в обращении к большим формам - повестям и романам. В годы Великой Отечественной войны написано около 150 повестей и романов: «Взятие Великошумска» Л. Леонова, главы из романа М. Шолохова «Они сражались за Родину», «Народ бессмертен» В. Гроссмана, «Радуга» В. Василевской, «Непокоренные» Б. Горбатова, «Дни и ночи» К. Симонова, «Волоколамское шоссе» А. Бека.
Особенности поэтики многих из них - в обилии лирико -публицистических отступлений, в которых авторы скорбят о трагедии народа и гордятся «непокоренными»: «Велик народ, чьи сыновья умирают свято, просто и сурово на необозримых полях сражения. О них знают небо и звезды, их последние вздохи слышала земля, их подвиги видела несжатая рожь, придорожные рощи. Они спят крепко, спят вечным сном, как спят их отцы и деды, всю жизнь трудящиеся плотники, землекопы, шахтеры, ткачи, крестьяне великой земли» (В. Гроссман «Народ бессмертен»).
В героической повести военных лет ощутима связь с батальной классикой XIX века и особенно с гоголевским «Тарасом Бульбой» и «Севастопольскими рассказами» Л. Толстого. Для военной прозы Гроссмана, Василевской, Горбатова, Фадеева характерны библейские мотивы жертвенной смерти (это уже не возбранялось верховной властью, ищущей в эти годы контактов с церковью).
Повести В. Гроссмана, В. Василевской, Б. Горбатова созданы в начальный период войны и несут отпечаток непосредственного отклика на события. Это, прежде всего, обращение к патриотическим чувствам читателей. Символично само название повести Василевской «Радуга». Образ радуги проходит через все произведение. Впервые мы видим ее в зимний морозный день, когда оккупанты схватили партизанскую мать Олену Костюк. Народ воспринимает радугу как знак надежды, фашисты - как предзнаменование расплаты за содеянное. В конце повести появление радуги совпадает с освобождением родной земли от захватчиков.
В подчеркнутой реалистической манере написаны повести Александра Бека «Волоколамское шоссе» и Константина Симонова «Дни и ночи». Авторов больше привлекает воссоздание сурового быта войны, ее «окопной правды». Персонажи повестей Бека и Симонова сдержанны в проявлениях чувств, скупы на слова, когда речь идет о любви к Родине. Особенность повестей в том, что они воссоздавали подлинные события - битвы под Москвой и Сталинградом. Реальных участников Великой Отечественной войны (генерала Панфилова, лейтенанта Момыш-Улы) изображал А. Бек; фронтовая действительность показана в восприятии персонажей, их глазами. Автор ведет повествование от лица героя, называя себя лишь прилежным летописцем. Главная обязанность командира, учит генерал Панфилов, «думать, думать и думать». По его убеждениям, учатся воевать и солдаты, и командиры: «Мои войска - это моя академия. Это относится и к вам, Момыш-Улы, ваш батальон - ваша академия». Аналитичность повести Бека отвечала задачам раскрытия новых, в сравнении с опытом Гражданской войны, принципов военного руководства.
В 1943 г. в условиях партизанского подполья была написана повесть Константина Воробьева «Это мы, Господи». Ее главный герой - пленный лейтенант Сергей - и его товарищи по гитлеровским лагерям прошли все муки ада. По понятным причинам (при сталинизме не было пленных, а лишь предатели) повесть была опубликована десятилетия спустя. Как справедливо
было замечено, «появись повесть в свой срок, с ней пришлось бы считаться всей последующей литературе о войне. Правдивое яркое слово К. Воробьева могло прозвучать камертоном для писателей батальной темы... и несколько снизить активность тех авторов, кто смешивал прозу с наградной реляцией или беллетризованным отчетом о боевых операциях»593.
593 Камянов В. Преодоление // Новый мир. - 1987. - № 5. - С. 253.