В годы Великой Отечественной войны песенная традиция создала подлинные шедевры. «Священная война» («Вставай, страна огромная») на слова Лебедева-Кумача, наряду с плакатом Тоидзе «Родина-Мать зовет», стала знаковым фактом искусства той поры. Важная черта лирики военных лет - сближение ее с песней, что нашло яркое отражение в творчестве Михаила Исаковского («Огонек», «В лесу прифронтовом»), Алексея Суркова («В землянке»), Алексея Фатьянова («Соловьи»). Свой вклад в песенную культуру внесли Евгений Долматовский («Песня о Днепре»), Александр Жаров («Заветный камень»), Марк Лисянский («Моя Москва»), Лев Ошанин («Дороги»). Повторение музыкальных слов и фраз, не только словесная, но и звуковая суггестия, тембровая магия (магия голоса), близость хоровых песен народному сознанию, уходящему в генетическую память, опора на общеупотребительные интонации, как народных песен, так и «дворянского» и «цыганского» романса - таковы лишь некоторые стилевые особенности609, придающие песням, наряду с общезначимым, общенародным пафосом борьбы с внешним врагом, особую силу воздействия.
Военная лирика создавалась поэтами разных поколений. Вся страна слышала голос Анны Ахматовой: в феврале 1942 г. «Правда» напечатала ее стихотворение «Мужество», которое, как уже говорилось выше, отличалось эпической простотой и суровой решимостью интонаций. Звучали голоса Николая Тихонова, Алексея Суркова, Михаила Исаковского, Николая Асеева, Степана Щипачева, Александра Прокофьева, Иосифа Уткина. Рядом с ними работали молодые, но уже известные в предвоенные годы Александр Твардовский, Константин Симонов, Ярослав Смеляков, Николай Рыленков. На фронтах рождалось и новое поколение поэтов: Сергей Орлов, Семен Гузденко, Борис Слуцкий, Юлия Друнина, Давид Самойлов, Юрий Левитанский, Александр Межиров, Михаил Дудин. Они внесли в лирику окопную правду, о которой лучше всего говорят стихи Гузденко:
Бой был короткий,
А потом
Глушили водку ледяную,
И выковыривал ножом
Из - под ногтей
Я кровь чужую.
(«Перед атакой», 1942)
Свои слова о войне успели сказать «лобастые мальчики невиданной революции», «в двадцать лет внесенные в смертные реляции», - студенты ИФЛИ (Московского института истории, философии и литературы) и их ровесники610. Они оставались романтиками, певцы «Бригантины» - Павел Коган, Всеволод Багрицкий, Николай Майоров, Михаил Кульчицкий, Георгий Суворов, Алексей Лебедев, Николай Отрада. Могилы их под Смоленском и Новороссийском, на Мамаевом кургане и в водах Балтики, в Карельских лесах и в Восточной Пруссии. Лучше всего молодые поэты сказали о себе сами словами Лебедева: «Мы... умели храбро умирать» («Тебе») и Майорова:
Что гибель нам? Мы даже смерти выше.
В могилах мы построились в отряд.
(«Вам не дано спокойно.»)
609 См.: Петрушанская Е. Песня достается человеку. О «мистической» природе советских массовых песен // Литературное обозрение. - 1998. - № 2. - С. 55-61.
610 См.: Советская литература в канун Великой Отечественной войны: Научно -аналитический обзор. - М., 1991.
Здесь «мы» - не замятинское «мы», в котором обезличено «я», а прежде всего духовный облик всего поколения, единство нравственных высоких, ценностей. Умение говорить от лица всех современников и соплеменников, во весь голос, досталось молодым поэтам от их кумира Маяковского. И еще было у них трагическое провидение своего горького бессмертия, как у Когана:
Мы прорастем по горькой,
по великой,
По нашей кровью политой земле...
Особую страницу в поэтическую книгу войны вписали ленинградцы. Зимой 1941-1942 гг. блокированный Ленинград переживал самые трудные дни. «Сто двадцать пять блокадных грамм с огнем и кровью пополам» - ведущий мотив ленинградской поэзии. «Я думаю, что никогда больше не будут люди слушать стихи так, как слушали стихи ленинградских поэтов в ту зиму голодные, опухшие, еле живые ленинградцы... Бессмертным свидетельством величия духа ленинградцев останется эта деталь первой блокадной зимы - способность людей, испытывающих физические и нравственные терзания, отзываться на поэзию, на искусство», - писала О. Берггольц. Вместе с другими ленинградскими поэтами Берггольц стала летописцем блокады и ее бойцом-агитатором («Февральский дневник», «Ленинградская поэма»). Она была, по словам Дудина, голосом блокадного Ленинграда, прорицательницей победы и ее плакальщицей, дочерью и сестрой города:
Я никогда героем не была,
не жаждала ни славы, ни награды.
Дыша одним дыханьем с Ленинградом,
я не геройствовала, а жила...
В первую же блокадную зиму от голодного истощения умер муж Берггольц поэт Николай Молчанов. Боль, скорбь и мужество ее стихов, поддерживающих ленинградцев в их смертный час, были глубоко выстраданными. Это ее, Ольги Берггольц, слова выбиты на граните Пискаревского кладбища в Ленинграде: «Никто не забыт, и ничто не забыто».
В едином строю действующей армии, оборонявшей город -герой, шли и другие поэты, как, например, М. Дудин, переплавляя в стих последнее дыхание погибающего солдата: «...Когда он, руки разбросав свои, Сказал: «Ребята, напишите Поле: У нас сегодня пели соловьи» («Соловьи»). К глобальному образу-символу бессмертия солдата, отдавшего жизнь за Родину, обратился Сергей Орлов. Как было уже замечено, поэт видит происходящее словно бы из отдаленного будущего; и грохот боя уже перешел в реквием: Его зарыли в шар земной,
А был он лишь солдат,
Всего, друзья, солдат простой,
Без званий и наград.
Ему, как мавзолей, земля -
На миллион веков,
И Млечные пути пылят
Вокруг него с боков...
(Его зарыли в шар земной.)
Особенно популярными на фронте были стихи К. Симонова. Солдатская дружба, верность любимой - вот основные темы симоновских стихов («Жди меня, и я вернусь...», «Дом в Вязьме», «Смерть друга», «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины.»). В последнем не выхватишь ни отдельной строфы, ни строчки. Нет ни одной лишней картины, да что там картины - детали, штриха. Все читается на одном дыхании, но вмещает столько времени и пространства, исторического опыта поколений, что синонимом этого может быть слово «Родина». В стихотворении созданы удивительные звуковые и зрительные образы, найден неповторимый ритм, передающий тяжелую поступь усталых разбитых ног, шум дождя, шелест опадающей прощальной листвы, негромкий говор русских крестьян. Детали настолько емкие, что каждая может стать святыней, символом: земля, мать, дорога, крест, лес... Стихотворение «Ты помнишь, Алеша...», адресованное «Алексею Суркову», как сказано в посвящении, написано так, что адресатом чувствует себя каждый читатель. Это стихотворение - повествование, картина, исповедь, обращение, клятва, заклинание - так много интонаций вплелось в текст. Это, может быть, самое горькое стихотворение - об отступлении и, наверное, самое гордое и святое - о любви к Родине. И в других стихотворениях Симонова честность, благородство, верность в дружбе и любви раскрываются автором как категории, определяющие боевой дух человека. Именно в годы войны была написана Симоновым большая лучшая часть цикла «С тобой и без тебя», начатого еще предвоенной весной 1941 г., посвященного известной артистке Валентине Серовой.
Стихотворение «Жди меня» переписывалось в каждую солдатскую тетрадку (удивительное это было явление - солдатские тетрадки, куда, пусть порой малограмотно и коряво, переписывались особенно трогающие сердце стихи).
«Слияние частной человеческой драмы с переживаниями миллионов» (И. Вишневецкий) дало яркую вспышку фронтовой любовной лирики. Как показано исследователями, в лирике военных лет обновились многие традиционные жанры. В оде сама форма ораторской речи сливалась с интонациями прямого и задушевного разговора о самом сокровенном (Твардовский, Ахматова, Пастернак); элегии наполнялись гражданским звучанием и преодолевали скорбь (Берггольц «Третья зона», «Дачный полустанок»), становились эпитафией («Памяти друга» Ахматовой). Создавались такие жанровые разновидности, как стихотворение-клятва, стихотворение-присяга, реквием и другие611. Разная стилевая тональность была присуща балладам: от повествовательно-сказовой интонации («Сын артиллериста» К. Симонова) до условно - романтической («Киров с нами» Н. Тихонова).
611 Зайцев В.А. Русская поэзия ХХ века. 1940-е - 1990-е г. - М., 2001. - С. 14.
Появление в военные годы большого количества поэм свидетельствовало о наполненности самой жизни человека важными событиями и переживаниями. В центре большинства поэм находился герой, его подвиг («Зоя» Маргариты Алигер, «Сын» Павла Антокольского). Иногда авторы подробно очерчивали путь к подвигу («Слово о 28 гвардейцах» Николая Тихонова, «Дорога гвардии» Михаила Дудина). В каждой из поэм встает образ Родины, частное сопрягается с общим. Так, рассказывая о личной трагедии - гибели сына-лейтенанта, Антокольский поднимается до философского осмысления борьбы добра и зла на земле. Отец убитого сына и отец убийцы сталкиваются в условном поединке, исполненном пронзительного драматизма:
Мы на поле с тобой остались чистом, -
Как ни вывертывайся, как ни плачь,
Мой сын был комсомольцем,
Тв ой - фашистом,
Мой мальчик - человек,
А твой - палач.
(«Сын»)
Самую большую популярность в годы войны получила поэма Александра Твардовского (1910-1971) «Василий Теркин». Родившийся на Смоленщине, поэт рано ощутил своё призвание, он начал писать стихи, по его собственным словам, ещё «до овладения первоначальной грамотой»: «там не было ни лада, ни ряда - ничего от стиха, но я отчётливо помню, что было страстное, горячее до сердцебиения желание всего этого - и лада, и ряда, и музыки...». Впоследствии, работая в редакциях смоленских газет, он овладевает профессиональными навыками. Личной «трагедией и виной» Твардовского стала ссылка его несправедливо раскулаченных родных. Он писал: «Всё то, что происходило тогда в деревне, касалось меня самым - самым ближайшим образом в житейском, общественном, моральноэтическом смысле» (курсив мой - Г.Т.).
Свои нелёгкие раздумья он воплотил в поэме «Страна Муравия» (1934-1936), где путешествие Никиты Моргунка в поисках «бесколхозной» деревни напоминало странствия некрасовских героев из поэмы «Кому на Руси жить хорошо». Поэма Твардовского как будто утверждала целесообразность происходящих в стране событий, но была лишена стереотипов, однозначности в трактовке отдельных сцен и передавала атмосферу сложности и противоречивости коллективизации. Как подчеркивала критика, это не поэма-утверждение, а скорее поэма-вопрос в традициях классической русской литературы.
Традициям классики отвечала и поэма «Василий Теркин». В чем секрет ее всенародного признания? В автобиографии поэт писал:
«Книга про бойца», каково бы ни было ее собственно литературное значение, в годы войны была для меня истинным счастьем: она дала мне ощущение очевидной полезности моего труда, чувство полной свободы обращения со стихом и словом в естественно сложившейся, непринужденной форме изложения. «Теркин» был для меня во взаимоотношениях поэта с его читателем - воюющим советским человеком, - моей лирикой, моей публицистикой, песней и поучением, анекдотом и присказкой, разговором по душам и репликой к случаю».
Созданию поэмы предшествовала большая работа в период финской кампании 1939-1940 гг. Поэт, сотрудничая в газете «На страже Родины», принимал участие в создании фельетонов о Васе Теркине. По мнению поэта, успех такого персонажа можно объяснить «потребностью солдатской души позабавиться чем-то таким, что хотя и не соответствует в точности суровой действительности военных будней, но в то же время как-то облекает именно их» («Как был написан «Василий Теркин» (Ответ читателям»). Позже Твардовский сделал этот полуфольклорный персонаж героем уже своего личного творчества: определялись контуры произведения, велись дневниковые записи, делались поэтические заготовки. Но как подлинное произведение искусства поэма «Василий Тёркин» родилась в огне Великой Отечественной войны. В качестве спецкора Твардовский прибыл на Юго - Западный фронт, в редакцию газеты «Красная Армия», писал очерки, стихи, фельетоны, лозунги, листовки, песни, статьи, заметки. В редакции возникла идея завести постоянный фельетон с картинками, и Твардовский предложил Васю Тёркина. Дневниковые записи А. Твардовского, сделанные весной 41 - го года и приведённые им в статье «Как был написан «Василий Тёркин», свидетельствуют о некоторой общности идейно -эстетических установок, принципов типизации при создании образов Васи и Василия. И в том, и в другом случае для автора было принципиально важно дать «человека в индивидуальном смысле, «нашего парня» - не абстрагированного (в плоскости «эпохи», страны и т.п.), а живого, дорогого и трудного» (курсив мой - Г.Т.). «Начало может быть полулубочным. А там этот парень пойдёт всё сложней и сложней». Предыдущая биография героя «должна проступать в каждом его жесте, поступке, рассказе».
Но между произведениями существовала и огромная разница - прежде всего в принципах типизации:
Тёркин - кто же он такой?
Скажем откровенно:
Просто парень сам собой
Он обыкновенный...
Итак, черты этого портрета резко изменились, начиная с основного штриха. В авторской характеристике персонажа усилилось традиционное фольклорное - былинное, сказочное начало, но с подчеркиванием черт всеобщности, обыкновенности. Это же ощущается и в поэтике имени - Василий Иванович Тёркин, в фактах биографии: ему 25 лет, родом из Смоленщины, сельский житель, колхозник, холост, участник двух войн (финской и Великой Отечественной), пехотинец, в строю с июня, в бою - с июля, «был в бою задет осколком», трижды окружён - это ли не признаки «обыкновенности», «всеобщности содержания» (А. Твардовский), принадлежности героя народу, стране, времени? Заметим, что подобными принципами типизации руководствовались А. Толстой, М. Шолохов, что прозвучало уже в самих названиях произведений «Русский характер», «Судьба человека».
Василий Тёркин - бывалый солдат-патриот, храбрый, выносливый, смекалистый, трудолюбивый, весёлый, добрый, наблюдательный, верный товарищ, мастер на все руки, прекрасный рассказчик и балагур, умелый гармонист - какими только замечательными чертами не наделён он, подобно фольклорному образу, в котором обычно типизируются и гиперболизируются не столько внешние черты, сколько высокие духовные качества. И они не кажутся преувеличенными и удивительным образом соединяются в одном характере и раскрываются в многообразных ситуациях войны и мира. У него нет конкретного прототипа (хотя и были совпадения в фамилии и фактах биографии612), в нём собраны самые существенные, идеальные черты русского народа, герой Твардовского стал его олицетворением, образ строился по принципу собирательной типизации. Образ Теркина - одновременно и конкретная личность, и образ народа, его сила и обаяние как раз в том, что он представляет сочетание и национального типа, и индивидуального характера. Но во всем, что связано с обрисовкой героя, автор сознательно избегает слишком подробной индивидуализации. У Теркина нет особых внешних примет, нет и личных отношений с товарищами. Тем не менее читатели поверили в него, восприняли как живое историческое лицо.
Важны не только качества характера персонажа, но и их соотношение, сочетание. Структура образа Василия Тёркина восходит к фольклорным традициям, к былинному эпосу и бытовой сказке, где положительный герой, выражающий полноту национального бытия и самосознания, лишён отрицательных качеств. В критике отмечалось, что народная героическая эпопея А. Твардовского создана по законам народного эпического повествования. Особенности героического эпоса соответствовали атмосфере военного времени. Поэма А. Твардовского стала примером органической связи поэта с народным творчеством - не подражанием, не стилизацией, а именно сотворчеством. Связь прослеживается на разных уровнях и может быть предметом отдельного исследования, здесь же отметим лишь несколько моментов.
Поэма сближается с фольклором на уровне сюжета: сказочный сюжет встречи бывалого солдата со старухой-хозяйкой, напоминающий сюжеты бытовых сказок (глава «Два солдата»), поединок былинного или сказочного богатыря с врагом (глава «Поединок»). Мотив смерти, характерный для устного народного творчества, по наблюдению исследователя И. Сухих, в поэме является наиболее частотным613. Встречаются также мотив проводов защитника родной земли на битву, мотив награды, мотив неузнавания. Произведение наполнено мифофольклорными образами земли, дороги, леса, реки, берега, дома, печки, окна, порога. По частотности первые места занимают образы родной земли и дороги, причём образ земли функционирует не только в условно-фольклорном плане, но и в конкретно - реалистическом.
612 См., например: Яковлева М. Здравствуйте, Василий Теркин! // Неделя. - 1987. - № 18.
613 Сухих И. О смерти, войне, судьбе и родине - русской и советской (1941-1945. «Василий Теркин» А. Твардовского) // Звезда. - 2000. - № 8. - С. 226.
На структурном уровне поэма представляет цепочку встреч главного героя на дорогах войны с другими персонажами, как в былинах и сказках. На стилистическом уровне фольклор так же органично проникает в тест. Это постоянные эпитеты («сыра земля», «ясный сокол»), троекратные повторы: в главе «На привале» Василий Тёркин рассуждает о трёх сабантуях; трижды окружён и трижды вышел вон, война «гудит» в трёх верстах от дома старика со старухой (глава «Два солдата»), под населённым пунктом Борки «каждый камень, каждый кол на три жизни вдался в память нам с солдатом-земляком» (глава «Про солдата-сироту»), три раза упоминаются часы (главы «Два бойца», «Дед и баба», «По дороге на Берлин»). В поэме используются пословицы и поговорки: «ладно скроен, крепко сшит», сказочные формулы: «это присказка покуда, сказка будет впереди», повтор однокоренных или близких по значению слов: «хвать -похвать», «вьюга-завируха», «дед-хозяин», «дед-солдат», «давным-давно», «честь по чести», «беда-проруха», «труха- солома», повторы предлогов: «До жены прийти, до дому...».
Народно-поэтическую атмосферу создают и образы гармони (главы «Гармонь», «Тёркин-Тёркин»), народной мелодии, звуки рожка (в главе «О герое»), песни (знакомство Тёркина с двумя из трёх танкистов-друзей и соответствующая песня в главе «Гармонь»). В главе «Бой в болоте» образ песни «Москва моя» В. Лебедева-Кумача в исполнении немцев, «худых чертей», придаёт рассказу Тёркина драматический накал.
В главе «На Днепре» строчка «шла дивизия вперёд» вызывает целую цепочку ассоциаций с событиями Гражданской войны, и далее в этой же главе строчка «скажет кто -нибудь в грядущей Громкой песне о Днепре» связывается с «Песней о Днепре» (1942) Е. Долматовского. Эти песни, хотя и имеют авторов, пользуются всеобщим признанием и воспринимаются как народные. Поэма изобилует словами с уменьшительно-ласкательными суффиксами, причём они особенно актуализируются в главах, где говорится о родной земле и любви к ней (копнушка, рукавичка, крылечко, сторонка, улочка, топорик, сыночек, голубочек, кусочек, уголок, табачок), но в ней, как уже замечено, почти не используются политическая лексика и новообразования советской эпохи614.
614 Зайцев В.А. О традициях живого разговорного слова в русской поэзии ХХ века // Вестник МГУ. Серия 9. - 2001. - №4. - С. 12.
На синтаксическом уровне Твардовский часто использует обращение, синтаксический параллелизм, единоначатие, частушечный ритмический строй. Речь автора и персонажей, вся речевая стихия поэмы ориентированы на устно - поэтические традиции. Естественно, что дело здесь не в формальных признаках общности поэмы с устным народным творчеством, а в мастерстве воссоздания народного самосознания, национальной ментальности, всеобщей идеи освобождения родной земли от захватчиков, что органично связано с фольклорными традициями.
А. Твардовский следовал былинным, сказочным и песенным приёмам типизации не механически, удачно сочетая их с юмором. Поэма отличается органичностью сплава трагического и комического, без чего, думается, трудно передать атмосферу реалистического, идущего от форм самой жизни, где есть всё: радости, праздники и скорби, счастье и тяжесть невосполнимых утрат (вспомним слова А. Твардовского: «Надо, чтобы появление героя было радостным»). Тёркин без шутки, смеха, улыбки, лукавинки и балагурства (поэт понимал, как это было востребовано на фронте!) потерял бы значительную часть своего обаяния. При всей героической и драматической наполненности образа его надо рассматривать в контексте образов народной смеховой традиции. Небезынтересно отметить, что как раз наиболее драматические, напряжённые ситуации нередко разряжаются шуточными. Так, например, выстроены главы «Переправа», «Тёркин ранен», «Поединок», «Кто стрелял?».
Говоря о сложной структуре образа Василия Тёркина, необходимо помнить и о его эволюции. Образ раскрывается посредством портретных, речевых, авторских характеристик, в поступках, массовых сценах, во взаимодействиях с другими персонажами. Поэма поражает многообразием характеров и ситуаций. Среди других персонажей (а их свыше 20) люди разных возрастов, званий, профессий (повар, часовой, шофёр, танкисты, старшина, щеголеватый лейтенант-конник, генерал-майор, девчонка- санитарка и санитары, солдат-сирота, безымянная женщина - жена командира, приютившая отступающих бойцов, дед и баба, солдатская мать, возвращающаяся из плена...) Есть и образы врагов, предельно обобщённые, предстающие в сниженно-сатирическом плане. Перед нами поистине энциклопедия народной жизни, позволяющая вспомнить эпопею ХІХ в . - поэму Н.А. Некрасова «Кому на Руси жить хорошо». Каждый эпизод высвечивает, усиливает, оттеняет какую-нибудь грань характера Василия Тёркина, свидетельствует о его единении с народом. Но, как уже замечено в учебной литературе, общность осуществляется здесь как единство индивидуальностей, и в книге много глав, где герой вынужден действовать в одиночку. В первых главах поэмы Василий Тёркин больше действует, рассказывает, рассуждает вслух, шутит, в последующих - больше думает, вспоминает, анализирует, переживает, глубже раскрывается его внутренний мир, нарастает драматическое, психологическое, философское наполнение образа и поэмы в целом, что соответствовало общим тенденциям развития литературы военных лет. Так, наглядно представлена эволюция образа в одной из последних глав поэмы «На Днепре»:
Но уже любимец взводный - Тёркин, в шутки не встревал.
Он курил, смотрел нестрого,
Думой занятый своей.
За спиной его дорога
Много раз была длинней.
И молчал он не в обиде,
Не кому- нибуць в упрёк, -
Просто, больше знал и видел,
Потерял и уберёг.
- Что ж ты, брат, Василий Тёркин,
Плачешь вроде?..
- Виноват.
Слёзы Тёркина подготавливают самую трагическую главу книги - «Про солдата- сироту». Поэма Твардовского предвосхитила многие открытия послевоенной литературы, в том числе и осознание масштабности и невосполнимости утрат. Эпиграфом к таким произведениям можно поставить строки поэмы:
Кому память, кому слава,
Кому темная вода.
Бой идет святой и правый.
Смертный бой не ради славы,
Ради жизни на земле.
Твардовский первым показал все сложности возвращения к мирной жизни, что позже было развёрнуто в таких произведениях, как стихотворение М. Исаковского «Враги сожгли родную хату...», рассказ А. Платонова «Возвращение», рассказ М. Шолохова «Судьба человека».
Поэма выражала народную этику и философию жизни человека на войне, в ней воплощена атмосфера искренности и свободы. Ю. Буртин в статье «Война, пора свободы» не случайно считает, что Василий Тёркин сходит со страниц поэмы в момент освобождения родной земли: автор и герой свободны от геополитических притязаний, цель войны для них - изгнание захватчиков, и четыре заключительных главы («Про солдата- сироту», «По дороге на Берлин», «В бане», «От автора») выполняют роль эпилога. Ни малейшей уступки не сделал автор тому, что расходилось с его собственным опытом и народным взглядом не только на войну - на жизнь! Он и его герой отстаивали общечеловеческие ценности: Родину, дом, семью, землю, оставаясь свободными от власти официальной идеологии сталинского государства. Официозная критика 1940-х гг. и даже некоторые писатели - Н. Асеев, Н. Тихонов, А. Фадеев, А. Сурков - упрекали Твардовского в том, что он изобразил не человека советской эпохи, не коммуниста, а русского солдата вообще, не показал роли партии (действительно, в поэме нет ни одного упоминания ни о партии, ни о Сталине). Были и обвинения Твардовского в том, что его герой мало чем отличается от защитника отечества XIX века, тогда как критике был нужен именно «советский человек».
Но «русское» и «советское» в поэме соотносятся соответственно параметрам исторического времени, что убедительно доказал Ю. Буртин: «Советское» не отстранено, не забыто, но оно лишь малая часть, лишь современная черта и форма того, что заключено в слове «Россия», и восстановленное угрозою «потери» открылось ныне в полном своём тысячелетнем объёме»615. К тому же «русское» в годы войны - символ не только национальной, но и общесоветской общности; представители национальных меньшинств в боевом противостоянии нередко называли себя русскими. Но в поэме Твардовского русский характер несет в себе исконную ментальность русского этноса. Для поэта то, что солдат, воющий с фашизмом, «похож на русского солдата всех войн великих и времен » (строки из фронтового стихотворения Твардовского, датированного еще 5 декабря 1941 г), было программной установкой.
615 Буртин Ю. Война, пора свободы. «Василий Теркин» и духовная атмосфера военных лет // Октябрь. - 1993. - № 6. - С. 10.
Поэма «Василий Теркин» позволяет сделать вывод, что к середине века советская литература сделала шаг вперед в поисках национальной идентичности. И здесь необходимо сделать небольшое отступление.
В 1930-е гг. в условиях интернационализации советского образа жизни в литературе наблюдались нигилистические выпады против исторического прошлого России (пьеса Д. Бедного «Слезай с печки», где в сатирических красках представали, спроецированные на современников, образы былинных богатырей; стихи Алтаузена, направленные против Минина и Пожарского). Для русской лирики этого периода весьма характерен мотив кровного родства русского человека с теми народами, которые разделили историческую судьбу России. «...Я вспомнил, что я - грузин», - писал Маяковский. «И сам я тоже азиат в поступках, помыслах и слове», - говорил Есенин. Почти десятилетие спустя к тем же образам, «материализующим» идею духовного побратимства, прибегали П. Васильев («Азиат») и Б. Корнилов в стихотворении «Разговор с татарским поэтом»:
Я татарин - только с примесью
И других еще кровей.
Может быть, прабабка-пленница
Зачала под гром копыт -
И во мне дымит и пенится
Кровь Батыевой тропы.
Поэтическая условность в изображении якобы кровного родства была выразительной прелюдией к утверждению общности социальных судеб народов: «на татарском ли, на русском ли - песня все-таки одна» (Б. Корнилов). Русские писатели порой брали соответствующие псевдонимы (например, прозаик Амир Саргиджан печатался под именем Сергей Бородин).
К 1936 году - году принятия Конституции СССР - ситуация уже изменилась. Постановлением Комитета по делам искусств при Совнаркоме пьеса Д. Бедного была снята с репертуара как «чуждая советскому искусству». Последовало и постановление Союза писателей СССР, где серьезные обвинения были предъявлены В. Луговскому за публикацию стихотворения десятилетней давности - «Дорога» с ее концовкой «Мне страшно назвать даже имя ее - свирепое имя Родины». Характерно, что эмигрантская критика (в частности, М. Алданов), которой такая смена ориентиров импонировала, иронизировала по поводу методов воспитания писателей в патриотическом духе и приказов властей предержащих «немедленно полюбить Родину». Но объективно воспитание чувства державности отвечало задачам исторического момента, так как в воздухе уже носилась угроза Второй мировой войны.
Вместе с тем особенно в конце Великой Отечественной войны становилась очевидной особая роль титульной нации - русского народа, что признавалось и представителями национальных меньшинств. Искренни и исполнены глубокого смысла слова известного казахского писателя Сабита Муханова, произнесенные на одном из пленумов ССП: «Если бы русского народа не было бы, немцы нас давно задавили бы. Мы держимся потому, что имеем опору - русский народ». Русские писатели в эти годы как никогда ранее остро осознают проблему национальной идентичности. В поэзии, как и во всей литературе военных лет, понятиям «Родина», «Россия», «нация», «отечество», «русскость» возвращалось их исконное значение: «Ты - русская - дыханьем, кровью, думой. В тебе соединились не вчера Мужицкое терпенье Аввакума И царская неистовость Петра», - писала О. Берггольц. О том, что «русская мать нас на свет родила», напоминал К. Симонов. Но самым ярким художественным решением проблем национальной идентичности в русской литературе стали поэма А. Твардовского «Василий Теркин» и рассказ А. Толстого «Русский характер» - наиболее значимые, знаковые произведения периода Великой Отечественной войны, остающиеся хрестоматийными и по сегодняшний день. Поэтому обвинения в адрес Теркина в «несоветс кости», звучавшие в свое время, никакой критики не выдерживают, напротив, Твардовский чутко уловил тенденцию времени - актуальность художественного воплощения русской души. Разумеется, сказанное не исключает глубокой разработки русского национального характера в произведениях М. Шолохова, Л. Леонова, ранее - С. Есенина и многих других, но в ряду их произведений поэма Твардовского занимает особое место прежде всего по своей функциональной значимости. «Книга про бойца», печатавшаяся на страницах фронтовых газет, обрела многомиллионного читателя, а имя Василия Теркина стало синонимом русского национального характера.
Он идет, святой и грешный
Русский чудо-человек.
Но если в 1940-е гг. героя Твардовского обвиняли в отсутствии «советскости», то в постсоветской критике поэта, как и многих других, напротив, упрекают в смягчении внутренних конфликтов, снятии противостояния личность/государство в период тоталитарного режима616. На это можно ответить опять же словами И. Сухих: «Национальное в книге оказывается выше идеологического, чаще всего заменяет и отменяет его»617. Подобную же точку зрения высказал и Ю. Буртин: «Коренной особенностью и одним из главных достоинств «Книги про бойца» является «всеобщность» её содержания: мир общенародных чувств военного времени и те черты народного характера, что были тогда особенно ценны и важны.
616 См., например: Есаулов И. Сатанинские звезды и священная война. Современный роман в контексте русской духовной традиции // Новый мир. - 1994. - № 4.
617 Сухих И. О смерти, войне, судьбе и родине - русской и советской (1941-1945. «Василий Теркин» А. Твардовского) // Звезда. - 2000. - № 8. - С. 228.
Оппозиционная направленность мыслей автора побудила бы его, наверное, ввести сюда сильную критическую тему, острием своим нацеленную на разрешение наших внутренних противоречий, то есть на то, что в те годы отошло на второй план и не вызывало общенародных чувств. А это значило бы разрушить художественное своеобразие и единство книги»618. Теркинская философия народной войны, по мнению критика, близка той, что выражена в «Войне и мире».
Эпопея Л. Толстого стала прецедентом для «Книги про бойца» и в жанровом отношении. Общеизвестны слова классика: ««Что такое «Война и мир»? Это не роман, ещё менее поэма, ещё менее историческая хроника. «Война и мир» есть то, что хотел и мог выразить автор в той форме, в которой оно выразилось». Не менее важны размышления автора о жанре «Василия Тёркина» как книги.
«Я не долго томился сомнениями и опасениями относительно неопределённости жанра, отсутствия первоначального плана, обнимающего всё произведение наперёд, слабой сюжетной связанности глав между собой, - писал Твардовский. - Не поэма - ну и пусть себе не поэма, решил я; нет единого сюжета - пусть себе нет, не надо; нет самого начала вещи - некогда его выдумывать; не намечена кульминация и завершение всего повествования - пусть, надо писать о том, что горит, не ждёт, а там видно будет, разберёмся. И когда я так решил, порвав все внутренние обязательства перед условностями формы и махнув рукой на ту или иную возможную оценку литераторами этой моей работы, - мне стало весело и свободно»619.
Поэма отличается удивительной свободой, естественностью проникновения в стихию народной жизни: нарушение законов жанра создавало новую жанровую традицию, подчиняющуюся «закону органического саморазвития темы» (И. Сухих). Это яркое проявление эпического начала в русской поэзии ХХ в.620
618 Буртин Ю. Война, пора свободы. Василий Теркин и духэвная атмосфера военных лет // Октябрь. - 1993. -№ - С. 10.
619 Твардовский А. Как был написан «Василий Теркин» (Ответ читателям) // Твардовский А.Т. Избр. соч. - М., 1981. - С. 638-639.
620 См. : Редькин В.А. Система эпического мира в поэмах А. Твардовского. Учеб. пособие. - Тверь, 1992.
Своеобразен и характер взаимоотношений автора с героем. Вначале автор и герой несколько дистанцированы, присматриваются друг к другу, привыкают, их функции распределены, затем происходит взаимопроникновение образов автора и героя; в главах «Перед боем» и «О награде» проявляются уже диалогические контакты. В поэме усиливалось личностное начало, что стало достоянием литературы последующих десятилетий, особенно «деревенской» и «лейтенантской» прозы.
Саморазвитие темы и героя, характер взаимоотношений автора и героя обусловили и необычную композицию «Книги про бойца». В ней 30 глав, 4 главы названы «От автора» (1, 12, 24, 30), в середине всей поэмы помещена глава «О себе». Вначале намечалась и складывалась по фронтовым публикациям трёхчастная композиция поэмы, затем Твардовский снял деление на части (следы разбивки остались в главах «От автора»). При формировании книги для Твардовского принципиально важным было взаимодействие с читателем - фронтовиком: «Я должен был иметь в виду читателя, который хотя бы и незнаком был с предыдущими главами, нашёл бы в данной, напечатанной сегодня в газете, главе нечто целое, округлённое. Кроме того, этот читатель мог и не дождаться моей следующей главы: он был там, где и герой, - на войне. Этой примерной завершённостью каждой главы я и был более всего озабочен».
Стоит отметить особенности хронотопа произведения. Поскольку в основе сюжета лежат события Великой Отечественной войны, поэма отличается динамикой, в ней охвачено огромное пространство. И. Сухих указывает на панорамирование как способ расширения фабулы произведения: иногда мы видим войну, словно на глобусе, а не на карте-двухвёрстке. Такая панорама, особенно в главе «По дороге на Берлин», напоминает, по мнению критика, перечисления в романе «Евгений Онегин» или дорожные пейзажи в поэме «Мёртвые души»621. Перед читателем проходят «Белоруссия родная», «Украина золотая», Кавказ, «приднепровский отчий край», смоленщина, тамбовщина. Среди городов упоминаются столица Москва, Сталинград, Смоленск, Клин, населённые пункты малой родины Василия Тёркина и его земляка- автора: Борки, Ельня, Глинка, деревня Красный Мост. Встречаются и немецкие названия: Берлин, Тильзит, Кенигсберг. Важную роль в поэме играет природное пространство, маркирующее приметы Родины. Из рек по частотности первое место занимает Днепр, затем идут Волга, Москва-река, Ладога, Дон, Угра, Десна, Кубань, Иртыш, речка Лучеса. Гармоничный пространственно-временнной план поэмы позволяет вспомнить хронотоп романа А.С.Пушкина «Евгений Онегин». Действие в «Книге про бойца» происходит в разные времена года и суток, обращается внимание на характерные явления природы: дождь, темень, холод, снег, стужу, «зол мороз», сугробы, ветер, «февральскую вьюжную мглу». Чаще всего они связаны с тяготами и лишениями солдат, особенно пехотинцев, на войне, свидетельствуют об их жизнестойкости и выносливости.
621 Сухих И. О смерти, войне, судьбе и родине - русской и советской (1941-1945. «Василий Теркин» А. Твардовского) // Звезда. - 2000. - № 8. - С. 226-227.
Среди других элементов поэтики произведения стоит отметить художественные детали, придающие ему силу достоверности, психологической убедительности. Особенно много деталей военного быта (котелок, ложки, медаль, орден, кисет, ушанка, гимнастёрка, штаны, блиндаж, козья ножка, генеральские усы, махорка, папиросы «Казбек»). Иногда автор конкретизирует: «полотенце с петухами», «валенки с ноги», «рукавичка с руки», «суп холодный», «шлемы кожаные», «суконные портянки», «трёхлинейная винтовка на брезентовом ремне». Язык поэмы точен, выразителен, лаконичен. Концовки большинства глав закруглённые, афористичные, например: «Свет пройди, нигде не сыщешь, Не случалось видеть мне Дружбы той святей и чище, Что бывает на войне» (глава «Тёркин ранен»).
Ритмическая и строфическая организация поэмы отличается свободой и непринуждённостью, что подчёркивают исследователи поэмы Твардовского: рифмующихся строк ровно столько, «сколько потребуется автору в сию минуту для того, чтобы высказаться сполна» (С.Л. Страшнов).
Поэма получила высокие отзывы таких мастеров художественного слова, как И. Бунин, Б. Пастернак. В письме И. Бунина Н. Телешову есть строки: «Это поистине редкая книга: какая свобода, какая чудесная удаль, какая меткость, точность во всём и какой необыкновенный народный, солдатский язык - ни сучка, ни задоринки, ни единого фальшивого, готового, то есть литературно -пошлого слова». О всенародном признании поэмы свидетельствует переписка автора с фронтовиками.
По воспоминаниям современников, Твардовский любил поговорку «Всё минется, а правда останется», и поэма «Василий Тёркин» осталась в ряду лучших произведений ХХ в. о Великой Отечественной войне, перешагнула за рамки столетия. Отдаляясь от нас во времени, автор поэмы «Василий Теркин» становится ближе и яснее как поэт своей эпохи и народа.
После войны Твардовский создаст поэму «Дом у дороги» (1946), раскрывающую трагедию мирных жителей в годину жестокой войны. (Уже за рамками рассматриваемого периода будут созданы поэмы «За далью - даль», «По праву памяти», «Теркин на том свете»). Лирика Твардовского конца 1940-х гг. также сохранила свою реалистическую конкретику, расширила стилевой диапазон советской поэзии.