Рассмотрение художественной концепции Эроса подводит к мысли об амбивалентности в эпоху модернизма этических ценностей вообще, что соответствовало противоречивому характеру личности на сломе эпох. Это прослеживалось уже у предтечи модернизма Случевского, например, в поэме «Элоа» (1883), где и Сатана полюбивший не отрекается от своей демонической сущности, и ангел Элоа тянется к Сатане. Дух зла у Случевского - не альтернатива добра и милосердия, а компонента всего сущего, проникающая «в мелочь, в звук, в ощущенье, в вопрос и ответ, И во всякое ''да'', и во всякое ''нет''».
Для человека начала ХХ в. мир вообще становится зыбким, лишенным четких нравственных ориентиров. Это обстоятельство, подобно чуткому эху, отразила поэзия серебряного века, прежде всего - символистская. Антиномичность мышления становится нормой, снимая взаимоисключаемость понятий в прежних оппозициях добро/зло, свет/тень, день/ночь. В. Брюсов писал:
Добро и зло - два брата и друзья.
Им общий путь, их жребий одинаков.
(«Скала к скале, безмолвие пустыни...»)
Эти идеи варьировались другими символистами: «Нет двух путей добра и зла - есть два пути добра» (Н. Минский); «И зло, и благо - два пути, ведут к единой цели оба. И все равно куда идти» (Д. Мережковский). Если Владимир Соловьев еще писал: «Родился в мире свет, и свет отторгнут тьмою, но светит он во тьме, где грань добра и зла» (по В.Е. Хализеву, у В. Соловьева картина мира еще классическая), то для Бальмонта амбивалентность добра и зла (или, как говорил Е. Замятин, энтропия морали) воплощалась в метафорических образах, сочетающих свет и тьму: «Свет оттуда здесь, как тень. День, как ночь, и ночь, как день» (К. Бальмонт). Мотив варьировался: «Имей глаза - сквозь день увидишь ночь» (В. Ходасевич).
В начале 1900-х гг. в стихах Бальмонта звучала откровенная угроза:
«Подождите, старые, знавшие всегда Только два качания, только нет и да». Для Г. Иванова бальмонтовский императив «Мы меняемся всегда. Нынче нет, а завтра да» останется принципиально важным и в 1930-е гг., когда он, уже будучи в эмиграции, писал:
И тьма - уже не тьма, а свет,
И да - уже не да, а нет.
Она прекрасна, эта мгла,
Она похожа на сиянье.
Добра и зла, добра и зла
Смысл, раскаленный добела.
(«Ни светлым именем богов...»)
Этот императив перерастал в амбивалентность властителей рая и ада. В нем звучит бальмонтовская непреложность («И все мы вновь и вновь актеры Сатаны»). О снисхождении к Дьяволу умоляла Бога З. Гиппиус. Амбивалентность сущего затрагивала основные оппозиции христианства: Христос/Антихрист (Дьявол), добро/зло. Представление о Дьяволе усложнялось параллельно пониманию сложности природы человека. Антипод Христа воспринимается как сила, необходимая в мире и потому достойная внимания художника: «Хочу, чтоб всюду плавала Свободная ладья, И Господа, и Дьявола Хочу прославить я», - писал Валерий Брюсов. Отсюда - истоки устойчивого интереса писателей к образам Люцифера (Сатаны, Дьявола), Иуды, и не только в поэзии, но и в прозе, драме56; при этом наметилась немыслимая в литературе ХІХ в. тенденция к оправданию Иуды («Иуда Искариот» Л. Андреева, «Трагедия об Иуде, принце Искариотском» А. Ремизова и др.). Демоническая подоплека нелицемерного стремления к Богу, оппозиция лик/личина показаны Д. Мережковским. Как уже не раз отмечалось в критике, в его романе «Воскресшие боги» божественно-вдохновенное лицо проповедующего Джироламо Савонаролы отражается в созданном в этот момент рукою Леонардо рисунке, но это уже не проповедник, а дьявол в монашеской рясе. Богохульствующие сомнения отражаются в образах самого Спасителя в «Краткой повести об Антихристе» (1900) В. Соловьева, в эссе Ф. Сологуба «Человек человеку - дьявол» (1907), в «Моих записках» (1908) Л. Андреева. В последних читаем: «Не думаете ли вы, что когда дьявол искушал Его в пустыне, то Он не отрекся от него, как потом рассказывал, а согласился, продал себя, чтобы люди поверили в Него!»
56 Трансформация образа Сатаны в русской литературе ХХ века, его эстетизация, сочетаемая с восторженной экзальтированностью, прослежена в научном докладе Н. Солнцевой «Миф о "рогатом"» (Вестник МГУ. Сер. 9. - 1999. - № 2. - С. 169-170).
Писателей влекла игра судьбы, превращающая палачей в жертву, победителя в побежденного, супостата в святого.
Мы играем в палачей.
Чей же проигрыш? Ничей?
(К. Бальмонт. «Костры»)
Так, еще в начале 1900-х гг. Бальмонт, варьируя мотив, пророчески предсказал коллизии ХХ в.: «В палаче я не вижу врага... Я ли мученик? Может быть, он?» А в годы Гражданской войны М. Волошин увидел «в комиссарах - дурь самодержавия, взрывы революции в царях». Та же антиномия окрашивает и страницы революционной прозы 1920-х гг.: «Жалеть нельзя, и не жалеть нельзя» (А. Неверов).
Бытийный макрокосм и душа человека, отражаясь друг в друге, предстают в извечном борении добра и зла, начиная с лирики Вл. Соловьева и других поэтов серебряного века вплоть до середины 20-х гг. «И коль черти в душе поселились, Значит ангелы были в ней», - писал в стихотворении «Забава» Есенин. Становится понятным пафос Л. Толстого, отрицательно относившегося к художественно-этическим поискам эпохи модернизма: «Нынешние декаденты говорят, что для поэзии нужны крайности добра и крайности зла. Что без этого нет поэзии. Что стремление к одному добру уничтожает контрасты и потому поэзию. Напрасно они беспокоятся. Зло так сильно - это весь фон, что оно всегда тут для контраста». Толстой пророчески подчеркнул, что результат может оказаться неожиданным и для самих декадентов. О том же говорили и религиозные философы:
«Зло либерального XIX в., - писал Ф. Степун, - было, в конце концов, лишь неудачею добра. Сменивший же его ХХ в. начался с невероятной удачи зла. Удача эта ничем необъяснима, кроме как качественным перерождением самого понятия зла. Зло XIX в. было злом, еще знавшим о своей противоположности добру. Зло же ХХ в. этой противоположности не знает. Типичные люди ХХ в. мнят себя по Ницше, «по ту сторону добра и зла». Это совсем особые люди, бесскорбные и не способные к раскаянию. Думается, что их «великие дела», даже если они и породили какие-нибудь положительные результаты, никогда не преобразятся в памяти «благодарного» потомства в светлые подвиги. А впрочем, как знать, еще не известно, какими людьми будут наши потомки» («Бывшее и несбывшееся»).
Амбивалентность этических ценностей сыграла роковую роль в революционной ситуации. Но заметим, что в дальнейшем эта амбивалентность стала проявлением кризисности не только модернистского, но и постмодернистского сознания. С позиции сегодняшнего дня изначальная, идущая от Бодлера эстетизация безобразного в ретроспективе видится и как идея уже постмодернизма.