(1901-1965)
Волчишко
Жил в лесу волчишко с матерью. Вот как-то раз ушла мать на охоту. А волчишку поймал человек, сунул его в мешок и принес в город. Посреди комнаты мешок положил.
Долго не шевелился мешок. Потом забарахтался в нем волчишко и вылез.
В одну сторону посмотрел — черный кот фыркает, пыжится, самого себя вдвое толще, еле стоит. А рядом пес зубы скалит.
Совсем забоялся волчишко, полез в мешок обратно. да не влезть, — лежит пустой мешок на полу, как тряпка.
А кот пыжился, пыжился да как зашипит!
Прыгнул на стол, блюдце свалил. Разбилось блюдце.
Пес залаял.
Человек закричал громко:
- Ха! Ха! Ха! Ха!
Забился волчишко под кресло и там стал жить — дрожать.
Кресло посреди комнаты стоит.
Кот со спинки кресла вниз посматривает.
Пес вокруг кресла бегает.
Человек в кресле сидит — дымит.
А волчишко еле жив под креслом.
Ночью человек уснул, и пес уснул, и кот зажмурился.
Коты — они не спят, а только дремлют.
Вылез волчишко осмотреться.
Походил, походил, понюхал, а потом сел и завыл.
Пес залаял.
Кот на стол прыгнул.
Человек на кровати сел. Замахал руками, закричал. А волчишко опять под кресло залез. Стал тихонько там жить.
Утром ушел человек. Молока налил в плошку.
Стали кот с собакой молоко лакать.
Вылез из-под кресла волчишко, подполз к двери, а дверь-то открыта!
Из двери на лестницу, с лестницы на улицу, с улицы по мосту, с моста в огород, из огорода в поле.
А за полем стоит лес.
А в лесу мать-волчиха.
Обнюхались, обрадовались и дальше побежали по лесу.
***
Медвежата
В трех областях охотники убили трех медведиц. Три выводка медвежат продали в зоопарк.
В зоопарке их всех посадили в одну клетку: бурых, рыжих, черноватых, неодинаковых и мастью и ростом — кто побольше, кто поменьше.
Самый маленький — самый угрюмый.
Сидит в углу, чешет животик, лапу сосет и все время ворчит.
А другие веселые: борются, по клетке лазят, барахтаются, кричат, пыхтят, мохнатые, пузатые, большеголовые, косолапые медвежатки.
Один хоть всех перерос, а есть не умеет по-настоящему.
Его служительница соской кормит. В бутылку молока нальет, тряпку в горлышко сунет и отдаст ему. Он бутылку облапит и сосет. Никого к себе не подпускает, ворчит. Страшно так!
Другой, черноватый, с белым пятном-нагрудником, все лазает, карабкается. Полез он по железным прутьям клетки к потолку. Прутья-то скользкие, два вершка пролезет да на вершок обратно съедет. Лез, лез, до половины добрался, а дальше никак. Вовсю лапами работает, визжит со злости, хочется ему на потолок, а ничего не выходит — вниз съезжает.
Придумал. Вцепился зубами в железный прут и висит — лапы отдыхают.
Повисел, отдохнул и сразу до потолка добрался. Потом и по потолку полез, да сорвался, упал и завопил отчаянным голосом.
Прибежала служительница, взяла его на руки, укачивает, гладит.
Медвежишка успокоился, учуял в кармане конфету, достал и вместе с бумажкой давай ее сосать, причмокивать.
Принесли медвежатам молочной каши. Все на корытце навалились, толкаются, прямо в кашу лезут, огрызаются, чавкают, чмокают, сопят.
Вдруг опять кто-то закричал.
Орет благим матом — надрывается.
А это тот самый сосун, который по-настоящему есть не умеет. Выбрался он из клетки, когда кашу давали, и полез по метле —у клетки метла стояла.
Полез Миша по метле и вместе с ней свалился. Об пол ушибся, да еще и палка от метлы его по голове ударила.
Лежит, закрыл глаза и вопит. А метлу из лап не выпускает.
Дали ему опять соску.
Медвежата съели кашу: так вывозились, что никакой масти не узнаешь — все в каше. Стали полосатые, пятнистые. Поели и снова давай играть.
Захотелось мне купить медвежонка, да нельзя. В зоопарке медвежат не продают.
***
Олешки
Привезли в зоосад двух олешков. Маленьких, ростом с козу.
Назывались они «мунджак» и родом были из Индии.
У оленя рога с развилиной, а самка безрогая.
Глаза у обоих большие, черные и с ресницами.
Как у человека.
Совсем людей не боялись олешки, тыкались холодными носами в руки — корм выпрашивали. И очень любили, когда у них за ушами чешут.
Однажды увидел я — завешена их клетка брезентом, и брезент прибит гвоздями по бокам, чтобы народ его не отворачивал.
— Зачем, — спрашиваю, — завесили оленей?
— Олениха объягнилась!
Ну, я не вытерпел, все-таки посмотрел за брезент.
И увидел: два маленьких-маленьких, желтых с белыми пятнами олешка — не больше кошки ростом — стоят и на меня глазами и ушами наставились.
Ножки — тонкие, вроде карандашей, передние в коленях сходятся, а у земли разошлись в стороны.
Лупоглазые, глупые олешки.
Смотрели они, смотрели, испугались и повернулись ко мне задом.
А олениха, всегда ласковая, вдруг бросилась на меня и стукнулась безрогим лбом о решетку.
Долго не был я в зоосаду. Прихожу — в клетке не четверо, а трое. Вырос олененок, ростом с мать уже, рога шишками на лбу прорастают, а шкура все еще ребячья — желтая в белых пятнышках.
— А где же другой? — спрашиваю.
— А как сняли брезент с клетки, дал ему кто-то конфету, он конфету съел и к утру издох.
Слабенький был олешек!
***
Верный Трой
Сговорились мы с приятелем побегать на лыжах. Зашел я за ним утром. Он в большом доме живет — на улице Пестеля.
Вошел я во двор. А он увидел меня из окна и машет рукой с четвертого этажа.
— Жди, — мол, — сейчас выйду.
Вот я и жду на дворе, у двери. Вдруг сверху кто- то как загремит по лестнице.
Стук! Гром! Тра-та-та-та-та-та-та-та! Деревянное что-то стучит-трещит по ступенькам, как трещотка какая.
«Неужели, — думаю, — это приятель мой с лыжами да с палками свалился, ступеньки пересчитывает?» Я поближе к двери подошел. Что же там по лестнице катится? Жду.
И вот смотрю — выезжает из дверей пятнистая собака — бульдог. Бульдог на колесиках.
Туловище у него прибинтовано к игрушечному автомобильчику — грузовичок такой, «Амо».
А передними лапами бульдог по земле ступает
— бежит и сам себя катит.
Морда курносая, морщинистая. Лапы толстые, широко расставленные. Выехал он из дверей, посмотрел сердито по сторонам. А тут рыжая кошка двор переходила. Как бросится за кошкой бульдог
— только колеса подпрыгивают на камнях да ледяшках. Загнал кошку в подвальное окно, а сам ездит по двору — углы обнюхивает.
Тут я вытащил карандаш и записную книжку, уселся на ступеньке и давай его рисовать.
Вышел мой приятель с лыжами, увидел, что я собаку рисую, и говорит:
— Рисуй его, рисуй — это герой собачий. Он из- за храбрости своей калекой стал.
— Как так? — спрашиваю.
Погладил мой приятель бульдога по складкам на загривке, конфету ему в зубы дал и говорит мне:
— Пойдем, я тебе по дороге всю его историю расскажу. Замечательная история, ты прямо и не поверишь.
— Так вот, — сказал приятель, когда мы вышли за ворота, — слушай.
Имя у нашей собаки немецкое — Трой. По- нашему это значит —верный.
И правильно его так назвали.
Ушли мы как-то раз на службу. У нас в квартире все служат — один командиром в Красной армии, другой на почте телеграфистом, жены тоже служат, а дети учатся. Ну вот, ушли мы все, а Трой один остался — квартиру сторожить.
Выследил какой-то ворище — молодой бандит, что пустая у нас осталась квартира, вывернул замок из двери и давай у нас хозяйничать.
У него с собой мешок был громадный. Хватает он все, что попало, и сует в мешок, хватает и сует. Ружье мое в мешок попало, сапоги новые, командирские часы наградные, бинокль Цейса, валенки ребячьи.
Штук шесть пиджаков да френчей да курток всяких он на себя натянул, — в мешке уж места, видно, не было.
А Трой лежит у печки, молчит, — вор его и не видит.
Такая уж у Троя привычка: впустить он кого угодно впустит, а вот выпустить — так нет.
Ну вот, обобрал вор всех нас дочиста. Самое дорогое, самое лучшее взял. Уходить ему пора. Сунулся он к двери...
А в дверях Трой стоит.
Стоит и молчит.
А морда у Троя — видал какая?
А грудища-то!
Стоит Трой, насупился, глаза кровью налились, и клык изо рта торчит.
Вор так и прирос к полу. Попробуй, уйди!
А Трой ощерился, избочился и боком стал наступать.
Тихонько подступает. Он всегда так врага запугивает — собаку ли, человека ли.
Ворюга, видно, от страха совсем обалдел, метаться начал без толку, а Трой на спину ему прыгнул и все шесть пиджаков на нем разом прокусил.
Ты знаешь, как бульдоги мертвой хваткой хватают?
Глаза закроют, челюсти захлопнут как на замок, да так и не разомкнут зубов, хоть убей их тут.
Мечется вор, об стены спиной трется. Цветы в горшках, вазочках, книги с полок сбрасывает. Ничего не помогает. Висит на нем Трой, как гиря какая.
Ну, догадался наконец вор, вывернулся он как- то из своих шести пиджаков и весь этот куль вместе с бульдогом раз за окно!
Это с четвертого-то этажа!
Полетел бульдог головой вниз во двор.
Хлоп!
Жижа в стороны брызнула, картошка гнилая, головы селедочные, дрянь всякая.
Угодил Трой со всеми нашими пиджаками прямо в помойную яму. До краев была навалена в этот день наша помойка.
Ведь, вот какое счастье! Если бы о камни он брякнулся — все бы косточки переломал и не пикнул бы.
Сразу бы ему смерть.
А тут будто кто ему нарочно помойку подставил — все же помягче падать.
Вынырнул Трой из помойки, выкарабкался — будто целый совсем. И подумай только, успел он еще вора на лестнице перехватить.
Опять в него вцепился, в ногу на этот раз. Тут сам вор себя выдал, заорал, завыл.
Сбежались на вой жильцы со всех квартир, и с третьего, и с пятого, и с шестого этажа, со всей черной лестницы.
А вор только кричит не своим голосом:
— Собаку держите. О-о-ой! Сам в милицию пойду. Оторвите только черта окаянного.
Легко сказать — оторвите.
Два человека тянули бульдога, а он только хвостиком-обрубком помахивал и еще сильнее челюсти зажимал.
Принесли жильцы из первого этажа кочергу, просунули Трою между зубов. Только таким манером и разжали ему челюсти.
Вышел вор на улицу — бледный, всклокоченный. Трясется весь, за милиционера держится.
— Ну и собачка, — говорит. — Ну и собачка!
Увели вора в милицию. Там он и рассказал, как дело было.
Прихожу я вечером со службы. Вижу — в дверях
замок выворочен. В квартире мешок с добром нашим валяется.
А в уголке, на своем месте, Трой лежит. Весь грязный, вонючий.
Позвал я Троя.
А он и подойти не может. Ползет, повизгивает.
У него задние ноги отнялись.
Ну, теперь вот мы всей квартирой по очереди его гулять выводим. Я ему колесики приспособил. Он сам скатывается на колесиках по лестнице, а назад взобраться уж не может. Надо приподнимать кому-нибудь автомобильчик сзади. Передними-то лапами Трой сам переступает.
Так сейчас и живет пес на колесиках.