1. Что вы знаете о времени, в которое Платонову довелось жить и писать? Какой отпечаток оно наложило на жизнь писателя?
2. Просмотрите материалы, на основе которых вы будете знакомиться с жизнью Платонова. Объясните включение в их состав официальных документов.
«Я родился в слободе Ямской, при самом Воронеже. Уже десять лет тому назад Ямская чуть отличалась от деревни. Деревню же я до слёз любил, не видя её до двенадцати лет. В Ямской были плетни, огороды, лопуховые пустыри... не дома, а хаты, куры, сапожники...
Работал я во многих местах, у многих хозяев. У нас семья была одно время в десять человек, а я - старший сын - один работник, кроме отца. Отец же, слесарь, не мог кормить такую орду.
Кроме поля, деревни, матери и колокольного звона я любил ещё (и чем больше живу, тем больше люблю) паровозы, машины, поющий гудок и потную работу. Я уже тогда понял, что всё делается, а не само родится».
(Из предисловия к сборнику стихов А. Платонова «Голубая глубина», 1922 г.)
«Я жил и томился, потому что жизнь сразу превратила меня из ребёнка во взрослого человека, лишая юности. До революции я был мальчиком, а после неё уже некогда быть юношей, некогда расти, надо сразу нахмуриться и биться... Недоучившись в технической школе, я спешно был посажён на паровоз помогать машинисту. Фраза о том, что революция - паровоз истории, превратилась во мне в странное и хорошее чувство: вспоминая её, я очень усердно работал на паровозе. Были во мне тогда и другие - такие же слова (из детского чтения): В селе за рекою потух огонёк... Эти стихи, Мария, сразу объяснили мне уют, скромность и теплоту моей родины - и от них я больше любил уже любимое. Позже слова о революции-паровозе превратили для меня паровоз в ощущение революции. Чтобы что-нибудь полюбить, я всегда должен сначала найти какой-то тёмный путь для сердца, к влекущему меня явлению, а мысль шла уже вслед».
(А.П. Платонов - жене M. A. Платоновой, 1922 г.)
«С Платоновым лично я познакомилась в маленьком деревянном домике у Кропоткинских ворот, в Чертопольском переулке, где располагались редакции трёх детских журналов - «Затей - ник», «Дружные ребята» и «Мурзилка». Редактором «Дружных ребят» был очень смелый, мужественный человек Володя Елагин, которому, несмотря ни на что, удавалось печатать Платонова, и Платонов приходил в эту редакцию. Приходило в Чертопольский переулок много известных писателей, поэтов. Например, членами редколлегии «Мурзилки» были А.Н. Толстой, С. Маршак. Надо сказать, что писатели в основном были хорошо одеты - в шляпах, красивых пальто, галстуках. Отправляясь в редакцию, каждый как-то прихорашивался. И вот среди них Платонов выглядел как существо из другого мира. У него был тёмно-синий москвошвеевский плащ, простая кепка. Лицо утомлённое - лицо мастерового, труженика. Когда он приходил в «Дружные ребята», все, кто его любил, потихонечку собирались туда послушать его. Он продолжал писать, несмотря ни на что, потому что был писатель Божьей милостью.
(Евгения Таратута. Из статьи «Писатель нелёгкого чтения» )
«Надо любить ту вселенную, которая может быть, а не ту, которая есть».
(А.П. Платонов. Из письма жене МА. Платоновой, 1922 г.)
«Андр[ей] ПЛАТОНОВ после ареста своего 15-летнего сына долго не мог о нём ничего узнать. Единственный ответ, какой он косвенно получил (через А.А. Фадеева - ответ на заявление, адресованное Наркому Внутренних Дел) - что дело серьёзное, но малолетство обвиняемого будет учтено. ПЛАТОНОВ искал всех возможностей для передачи писем и заявлений, в которых он просил:
1. Чтобы его, отца, вызвал следователь, так как он не может не считать себя ответственным за сына.
2. Чтобы сыну позволено было передавать одежду и обувь. Сын Платон Андреевич - страдал ушной болезнью, перенёс уже 2 трепанации черепа, и ПЛАТОНОВ опасался за его жизнь.
ПЛАТОНОВ обратился в числе других и к М.А. ШОЛОХОВУ, который к нему относился хорошо как к писателю (личной близости между ними не было). ШОЛОХОВ обещал передать письмо тов. СТАЛИНУ и сам советовал, что писать; он говорил «прямо проси освобождения». Ответа ПЛАТОНОВ не получил. Через 2 месяца ШОЛОХОВ приехал снова, очень удивился, почему нет ответа, и взялся передать ещё одно письмо; кроме того, он обещался лично переговорить с тов. БЕРИЯ, которого уже однажды видел.
Первое письмо ПЛАТОНОВА ШОЛОХОВ, оказывается, передал тов. ПОСКРЁБЫШЕВУ.
После этой встречи с ШОЛОХОВЫМ ПЛАТОНОВ впал в отчаяние: ШОЛОХОВ рассказал ему об антисоветских методах допросов, которые, по его словам, применялись широко в системе НКВД в 1937 году не только на периферии, но и в центре для получения сознания своей вины со стороны абсолютно невиновных людей. ПЛАТОНОВ не мог не поверить ШОЛОХОВУ - члену партии, депутату Верховного Совета. Вместе с тем он не мог себе объяснить, что заставило ШОЛОХОВА рассказать такие вещи именно ему, когда он и так встревожен участью сына. ПЛАТОНОВ говорил: «Что это за игра? И зачем ему нужен я, не имеющий никакой роли ни в какой игре?» Однако эти рассказы ШОЛОХОВА, при всех сомнениях, настолько потрясли ПЛАТОНОВА, что двое его ближайших друзей, с которыми он об этом говорил, с трудом поддерживали его душевное равновесие.
<...> Он работал, но работа давалась трудно, так как забота о сыне его угнетала.
В последний месяц работа пошла хорошо: ПЛАТОНОВ написал рассказ о немецком лётчике антифашисте в Испании («По небу полуночи...»), заканчивает рассказ для «Индустрии социализма», написал как будто для киносценария, принято[го] фабрикой Детфильм. Продолжает работу над большой повестью «Путешествие». Согласился написать статью о романе МИТРОФАНОВА «Ирина ГОДУНОВА» для журнала «Лит[ературное] обозрение». Почти всё время проводит дома и старается всех от себя отваживать. Хлопоты о сыне продолжает лично через прокуратуру СССР, где ему обещают сообщить, в каких пределах он может просить о смягчении участи сына.
Недавно его жена ездила в Вологду, где безуспешно пыталась добиться свидания с сыном или передачи для него: ей удалось только узнать, что он не в лагере, а в тюрьме. Он очень раздражён против Н.И. ЕЖОВА и случившееся с сыном приписывает неправильной установке, котор[ую] тот дал следственному аппарату.
(Из Донесения Главного отдела Секретно-политического управления НКГБ СССР, 1 апреля 1939 г.)
«В редакцию «Литературной газеты». В редакцию журнала «Литературный критик».
Просьба напечатать моё нижеследующее письмо (письмо осталось неопубликованным. - Авт.).
«Платонов - огромный писатель, которого не замечали, - только потому, что он не помещался в ящиках, по которым раскладывали литературу... Путь к пониманию России - трудный путь. Платонов знал все камни и повороты этого пути. Мы все виноваты перед ним...».
(В. Шкловский. Из набросков к статье о Платонове)
В последнее время - уже в течение полугода или более - моя фамилия часто употребляется разными литераторами, которые, стремясь доказать свои теоретические положения, ссылаются на меня как на писателя, - по любой причине и без особой причины. Убогость аргументации именем Платонова - очевидна. Поэтому я здесь не хочу вступать с этими людьми в какой-либо спор: у меня есть более полезная работа, чем употреблять те средства подавления и коррупции, которые применяют ко мне люди, считающие меня своим противником. Кроме того, я бы не смог употребить эти средства, потому что для того я бы должен превратиться из писателя в администратора. Например, я бы не смог (да и не стал бы, если даже мог) ликвидировать напечатанные и разрешённые к опубликованию книги, как поступили недавно с моей книгой, не стал бы зачёркивать каждое слово в печати, если оно не содержит резкого осуждения Платонова, и прочие подобные поступки я не позволил бы себе совершить и отговорил бы от таких поступков других людей, активность которых опережает их разумение.
В заключение я приведу слова Гоголя, которые в точности излагают мою мысль и просьбу: «Молодые чиновники подсмеивались и острили над ним во сколько хватало канцелярского остроумия, рассказывали тут же пред ним разные составленные про него истории... Только если уж слишком была невыносима шутка, когда толкали под руку, мешая заниматься своим делом, он произносил: оставьте меня».
(А.П. Платонов. 15/V1940 г.)
«На всю жизнь остался в памяти страшный день 16 октября 1941г., когда толпы москвичей устремились к шоссе Энтузиастов и Казанскому вокзалу - многим показалось, что немцев уже не удержать. И вот в самый разгар этой невообразимой паники, которую сейчас называют прекрасно организованной эвакуацией, к нам зашёл Андрей Платонов. Он был совершенно спокоен. Испуганная мама бросилась к нему со словами: «Андрей Платонович, что же будет?». Он посмотрел так удивлённо: «А что?.. Россия победит». «Но как?! - воскликнула мама. - Немцы уже в предместьях Москвы!». Платонов пожал плечами: «Как? Я не знаю как. Пузом!».
(Ю. Нагибин. Из статьи «Он принял меня в братство боли», 1989 г.)
«Он был человеком, благодарным за жизнь - за факт жизни, за явление жизни. Был благодарен жизни за то, что жизнь есть на земле».
(Из воспоминаний друга Платонова, Эм. Миндлина)
<...> Сейчас он, - ПЛАТОНОВ, вообще в ужасном состоянии. Недавно умер его сын от туберкулёза. Сын его выслан и потом возвращён. Болезнь эту, как мне сказал ПЛАТОНОВ, он приобрёл в лагерях и в тюрьме. ПЛАТОНОВ очень болезненно переживает смерть своего единственного сына.
«Я чувствую себя совершенно пустым человеком, физически пустым, сказал мне ПЛАТОНОВ, - вот есть такие летние жуки. Они летают и даже не жужжат. Потому что они пустые насквозь. Смерть сына открыла мне глаза на мою жизнь. Что она теперь моя жизнь? Для чего и кого мне жить. Советская власть отняла у меня сына - советская власть упорно хотела многие годы отнять у меня и звание писателя. Но моего творчества никто у меня не отнимет. Они и теперь-то печатают меня, скрипя зубами. Но я человек упорный. Страдания меня только закаляют. Я со своих позиций не сойду никуда и никогда. Все думают, что я против коммунистов. Нет, я против тех, кто губит нашу страну. Кто хочет затоптать наше русское, дорогое моему сердцу. А сердце моё болит. Ах, как болит! <...> вот сейчас я на фронте многое вижу и многое наблюдаю (Брянский фронт). Моё сердце разрывается от горя, крови и человеческих страданий. Я много напишу. Война меня многому научила». <...>
(Из Донесения отдела 3 Секретно-политического управления НКГБ СССР. 15 февраля 1943 г.)
«Неделю назад Андрей ПЛАТОНОВ позвонил ко мне по телефону и высказал желание повидаться. Был уже поздний вечер.
<...> Вначале речь его была бессвязной; тяжёлое впечатление производил надрыв, с которым ПЛАТОНОВ рассказывал о себе, о своей семейной жизни, о своих неудачах в литературе. Во всём этом было что-то патологическое. Мысль его всё время возвращалась к смерти сына, потери которого он не может забыть. О своей болезни - ПЛАТОНОВ недавно заболел туберкулёзом в тяжёлой форме - он говорит как о «благосклонности судьбы, которая хочет сократить сроки его жизни». Жизнь он воспринимает как страдание, как бесплодную борьбу с человеческой грубостью и гонение на свободную мысль. Эти жалобы чередуются у него с повышенной самооценкой, с презрительной оценкой всех его литературных собратьев. <...>
«Что значит любить ближнего, то есть всякого человека, как себя самого? Это значит - почитать другого так, как желаешь, чтобы почитали тебя, не считать никого чужим, а своим, своим братом <...> его благо, его спасение - считать своим благом, своим спасением; радоваться его благополучию, как своему, скорбеть о его несчастии, как о своём».
(Иоанн Кронштадтский. Из проповеди)
«За что вы все меня преследуете? - восклицал ПЛАТОНОВ, - вы, вы все? Товарищи, - я знаю, преследуют из зависти. Редакторы - из трусости. Их корчит от испуга, когда я показываю истинную русскую душу, не препарированную всеми этими азбуками коммунизма. А ЦК за что меня преследует? А Политбюро? Вот, нашли себе врага в лице писателя ПЛАТОНОВА! Тоже - какой страшный враг, пишет о страдании человека, о глубине его души. Будто так уж это страшно, что ПЛАТОНОВА нужно травить в газетах, запрещать и снимать его рассказы, обрекать его на молчание и на недоедание? Несправедливо это и подло.
<...> Он вдруг закричал: «Не буду холопом! Не хочу быть холопом!»
<...> Он стал говорить о том, что чувствует себя гражданином мира, чуждым расовых предрассудков, и в этом смысле верным последователем советской власти. Но советская власть ошибается, держа курс на затемнение человеческого разума. «Рассудочная и догматическая доктрина марксизма, как она у нас насаждается, равносильна внедрению невежества и убийству пытливой мысли. Всё это ведёт к военной мощи государства, подобно тому, как однообразная и нерассуждающая дисциплина армии ведёт к её боеспособности. Но что хорошо для армии, то нехорошо для государства. Если государство будет состоять только из одних солдат, мыслящих по уставу, то, несмотря на свою военную мощь, оно будет реакционным государством и пойдёт не вперёд, а назад. Уставная литература, которую у нас насаждают, помогает шагистике, но убивает душевную жизнь. Если николаевская Россия была жандармом Европы, то СССР становится красным жандармом Европы. Как свидетельствует история, все военные империи, несмотря на их могущество, рассыпались в прах. Наша революция начинала, как светлая идея человечества, а кончает, как военное государство. И то, что раньше было душой движения, теперь выродилось в лицемерие или в подстановку понятий: свободой у нас называют принуждение, а демократизмом диктатуру назначенцев».
Эту, не лишённую известной стройности «концепцию» ПЛАТОНОВ не захотел развить дальше <...> ПЛАТОНОВ стал говорить о том, что он «разбросал всех своих друзей» потому, что убедился, что люди живут сейчас не по внутреннему закону свободы, а по внешнему предначертанию и все они сукины дети. Здесь последовало перечисление ряда писателей и огульное осуждение их морального поведения.
(Из Донесения отдела 2 Секретно-политического управления НКГБ СССР. 5 апреля 1945 г.)
«Желание служить благу должно непременно быть потребностью души, условием личного счастья.».
(А.П. Чехов, из «Записных книжек»)
«ПЛАТОНОВ мне сообщил: «Всю войну я провёл на фронте, в землянках. Я увидел теперь совсем по-другому свой народ. Русский народ, многострадальный, такой, который цензура у меня всегда вымарывает, вычёркивает и не даёт говорить о русском народе. Сейчас мне трудно. У меня туберкулёз второй степени, я харкаю кровью. Живу материально очень плохо, а нас 6 человек, работник я один, все малые и старые. Я устал за войну. Меня уже кроют и будут крыть всё, что бы я ни написал. Сейчас я пишу большую повесть «Иван - трудолюбивый» - там будет всё, и война, и политика. А главное, я как поэму описываю труд человека и что может от этого произойти, когда труд поётся, как песня, как любовь. Хочу написать эту повесть, а потом умереть. Конечно, так как я писатель, то писать я буду до последнего вздоха и при любых условиях, на кочке, на чердаке, - где хотите, но я очень устал и дома условия невозможные для работы с рождением ребёнка. Мне всячески вставляют палки в колёса, дома есть нечего, я ведь не корифей и лимит у меня только 300 р[ублей]. Желание работать сейчас огромное. Мне кажется, я так бы и сидел, не отрываясь».
(Из Донесения отдела 2 Секретно-политического управления НКГБ СССР. 18 мая 1945 г.)
3. Что вас поразило в биографии и творческой судьбе писателя? Чем они необычны?
4. Как характеризуют личность писателя его письма? тексты донесений о нём? Свой ответ аргументируйте цитатами.
5. Что писатель говорит о самом себе? Насколько справедливо, на ваш взгляд, мнение о том, что Платонов ощущал себя маленьким человеком по отношению к своим гонителям?
6. Расскажите, каким вы представили себе Платонова-отца, Платонова-писателя, Платонова-человека.
7. Составьте на основе текстов биографических материалов, вставок на полях, размышлений профессора Н.А. Рождественского рассказ «Россия и русская душа в представлении Андрея Платонова».
Литература и иные источники
1. Андрей Платонов. Воспоминания современников. Материалы к биографии. - М., 1994.
2. Андрей Платонов. Мир творчества. - М., 1994.
3. Андрей Платонов. Вся жизнь. - М., 1991.
4. Бочаров С.Г. Вещество существования. - М., 1991.
5. Васильев В.В. Андрей Платонов: Очерк жизни и творчества. - М., 1990.
6. Платонов А.П. Собрание сочинений в 2 т. - М., 1998.
7. Платонов А. Записные книжки. Материалы к биографии. - М., 2000.
8. http://www.platonov.org.ru