1941, 3 сентября - родился в Уфе.
1944 - переезд семьи в Ленинград.
1959 - поступил на филологический факультет Ленинградского университета (финский язык).
1962-1965 - служба в армии, в системе охраны исправительнотрудовых лагерей на севере Коми АССР.
1972-1976 - работа корреспондентом таллинской газеты «Советская Эстония», экскурсоводом в Пушкинском заповеднике под Псковом (Михайловское).
1976 - возвращение в Ленинград. Работа в журнале «Костёр». 1976 - исключён из Союза журналистов за публикацию рассказов на Западе в журналах «Континент», «Время и мы».
1978 - эмигрировал в Австрию, а затем переехал в Нью-Йорк. 1978 - издание «Невидимой книги».
1980-1982 - опубликованы книги «Соло на ундервуде», повесть «Компромисс», повести «Зона», «Заповедник», «Наши».
1990, 24 августа - умер в Нью-Йорке от сердечной недостаточности.
В литературу Довлатов пришёл, не выдумывая мир, он просто остановился в торжественном недоумении перед галереей примечательных лиц, которых породила неутомимая в своей любви к гротеску советская власть, наплодившая столько необъяснимых личностей, что одного их каталога хватило на целое литературное направление.
Только в стране, безразличной к собственной экономике, можно было найти нишу в обществе, где все «необычные» личности были свободны от него - невнятные НИИ, туманные лаборатории, смутные конторы, будку сторожа, каморку лифтёра, в общем, ту котельную, которую увековечил Довлатов: «Публика у нас тут довольно своеобразная. Олежка, например, буддист. Последователь школы "дзэн". Ищет успокоения в монастыре собственного духа. Худ - живописец, левое крыло мирового авангарда. Работает в традициях метафизического синтетизма. Рисует преимущественно тару - ящики, банки, чехлы ... Ну, а я человек простой. Занимаюсь в свободные дни теорией музыки. Кстати, что вы думаете о политональных наложениях у Бриттена?».
Более предсказуемый Запад порождает типы, мы - безумные индивидуальности, чудаков и чудиков.
Традиция эта сугубо русская, идущая не от Пушкина, а от Гоголя. Именно за это Довлатов больше других советских авторов любил Шукшина. В первых кадрах одного из шукшинских фильмов, прямо за титрами, нетвёрдо шагает мужчина. Камера медленно скользит по его дрожащим от напряжения ногам, скованной фигуре, окаменевшей шее - и застывает, не добравшись до подбородка. Остальное вырезано. Дело в том, что на голове он нёс налитый до краёв стакан водки. В фильме сцена никак не обыграна - сюжету она не нужна, но эпизод этот совсем не лишний. Он, как хороший эпиграф, не только определяет тон, но и служит немой декларацией о намерениях - показывать странности жизни, а не объяснять их. Также и проза Довлатова - показывает странности жизни, но не объясняет их.
Другая сцена, которую Довлатов часто вспоминал, - из фильма Льва Кулиджанова «Когда деревья были большими», где снимался Шукшин. Там одного персонажа спрашивают:
- Ты зачем соврал?
- Не знаю, - говорит, - дай, думаю, совру и соврал.
Тоже декларация о намерениях?
Н.А. Рождественский
Все лучшие книги Довлатова написаны в Америке, Америка не обделила Довлатова славой. Напротив, там-то он её и нашёл. Довлатов удивлялся и когда его узнавали на улице, и когда не узнавали. Однако свойство быстротекущей американской действительности таково, что заставляет усомниться в ценности всякого признания. Александр Генис вспоминает, что на его вопрос, почему после смерти Довлатова перестали печатать, редакторша из «Ньюйоркера» (журнала, где тот в основном публиковался) ответила: рассказы перестали печатать потому, что Довлатов умер, а в Америке предпочитают живых авторов.
В Америке Сергей нашёл ещё одно, чего не было в отечестве, - безразличие. Для русского писателя, привыкшего к опеке ревнивой власти, снисходительная рассеянность американской демократии - тяжкое испытание. Но скажите, а у какого великого русского судьба не была тяжким испытанием?
«Я родился в не очень-то дружной семье. Посредственно учился в школе. Был отчислен из университета. Служил три года в лагерной охране. Писал рассказы, которые не мог опубликовать. Был вынужден покинуть родину. В Америке я так и не стал богатым или преуспевающим человеком. Мои дети неохотно говорят по-русски. Я неохотно говорю по-английски.
В моём родном Ленинграде построили дамбу. В моём любимом Таллине происходит непонятно что.
Жизнь коротка. Человек одинок. Надеюсь, всё это достаточно грустно, чтобы я мог продолжать заниматься литературой...»
Заметьте - в Америке ..., но: в моём родном Ленинграде, в моём любимом Таллине.
Н. А. Рождественский
1. Расскажите о судьбе эмигранта Довлатова, опираясь на основные даты его жизни.
2. Познакомьтесь с отрывками из книги С. Довлатова «Ремесло», написанной им в 1984 г. в Нью-Йорке. Уточните, о каких годах своей жизни пишет Довлатов.
3. Найдите ответ на вопрос: почему многие книги Довлатова останутся «неясными» без знания читателем его биографии?
«Я вынужден сообщать какие-то детали моей биографии, иначе многое останется неясным. Сделаю это коротко, пунктиром.
Толстый застенчивый мальчик. Бедность. Мать самокритично бросила театр и работает корректором.
Школа. Дружба с Алёшей Лаврентьевым, за которым приезжает «форд». Алёша шалит, мне поручено воспитывать его. Тогда меня возьмут на дачу. Я становлюсь маленьким гувернёром. Я умнее и больше читал. Я знаю, как угодить взрослым.
Чёрные дворы. Зарождающаяся тяга к плебсу. Мечты о силе и бесстрашии. Похороны дохлой кошки за сараями. Моя надгробная речь, вызвавшая слёзы Жанны, дочери электромонтёра. Я умею говорить, рассказывать.
Бесконечные двойки. Равнодушие к точным наукам. Совместное обучение. Девочки. Алла Горшкова. Мой длинный язык. Неуклюжие эпиграммы. Тяжкое бремя сексуальной невинности.
1952 год. Я отсылаю в газету «Ленинские искры» четыре стихотворения. Одно, конечно, про Сталина. Три - про животных.
Первые рассказы. Они публикуются в детском журнале «Костёр». Напоминают худшие вещи средних профессионалов.
С поэзией кончено навсегда. С невинностью - тоже.
Аттестат зрелости. Производственный стаж. Типография имени Володарского. Сигареты, вино и мужские разговоры. Растущая тяга к плебсу. (То есть буквально ни одного интеллигентного приятеля.)
Университет имени Жданова. (Звучит не хуже, чем «Университет имени Аль Капоне»). Филфак. Прогулы. Студенческие литературные упражнения.
Бесконечные переэкзаменовки. Несчастная любовь, окончившаяся женитьбой. Знакомство с молодыми ленинградскими поэтами - Рейном, Найманом, Бродским. Наиболее популярный человек той эпохи - Сергей Вольф.
1960 год. Новый творческий подъём. Рассказы, пошлые до крайности. Тема - одиночество. Неизменный антураж - вечеринка. <...>
Выпирающие рёбра подтекста. Хемингуэй как идеал литературный и человеческий.
Недолгие занятия боксом. Развод, отмеченный трёхдневной пьянкой... Безделье... Повестка из военкомата. <...> За три месяца до этого я покинул университет.
В дальнейшем я говорил о причинах ухода - туманно. Загадочно касался неких политических мотивов.
На самом деле всё было проще. Раза четыре я сдавал экзамен по немецкому языку. И каждый раз проваливался.
Языка я не знал совершенно. Ни единого слова. Кроме имён вождей мирового пролетариата. И наконец меня выгнали. Я же, как водится, намекал, что страдаю за правду.
Затем меня призвали в армию. И я попал в конвойную охрану. Очевидно, мне суждено было побывать в аду. »
• Что больше всего вас поразило в этих воспоминаниях? Что стало более ясным в жизни Довлатова?
• Обратите внимание на особенности авторского стиля. Попробуйте в подобной манере рассказать о себе.
4. Познакомьтесь с отрывком из эссе И. Бродского «О Серёже Довлатове».
Мы познакомились в квартире на пятом этаже около Финляндского вокзала. Хозяин был студентом филологического факультета ЛГУ - ныне он профессор того же факультета в маленьком городке в Германии. Квартира была небольшая, но алкоголя в ней было много. Это была зима то ли 1959-го, то ли 1960 года, и мы осаждали тогда одну и ту же коротко стриженную, миловидную крепость, расположенную где-то на Песках. По причинам слишком диковинным, чтоб их тут перечислять, осаду эту мне пришлось вскоре снять и уехать в Среднюю Азию. Вернувшись два месяца спустя, я обнаружил, что крепость пала.
Мне всегда казалось, что при гигантском его росте отношения с нашей приземистой белобрысой реальностью должны были складываться у него довольно своеобразным образом. Он всегда был заметен издалека, особенно учитывая безупречные перспективы родного города, и невольно оказывался центром внимания в любом его помещении. Думаю, что это его несколько тяготило, особенно в юности, и его манерам и речи была свойственна некая ироническая предупредительность, как бы оправдывавшая и извинявшая его физическую избыточность. Думаю, что отчасти поэтому он и взялся впоследствии за перо: ощущение граничащей с абсурдом парадоксальности всего происходящего - как вовне, так и внутри его сознания - присуще практически всему, из-под пера его вышедшему.
С другой стороны, исключительность его облика избавляла его от чрезмерных забот о своей наружности. Всю жизнь, сколько я его помню, он проходил с одной и той же причёской: я не помню его ни длинновласым, ни бородатым. В его массе была определённая законченность, более присущая, как правило, брюнетам, чем блондинам; тёмноволосый человек всегда более конкретен, даже в зеркале. Филологические девушки называли его «наш араб» - из-за отдалённого сходства Серёжи с появившимся тогда впервые на наших экранах Омаром Шарифом. Мне же он всегда смутно напоминал императора Петра - хотя лицо его начисто было лишено петровской кошачести, ибо перспективы родного города (как мне представлялось) хранят память об этой неугомонной шагающей версте и кто-то должен время от времени заполнять оставленный ею в воздухе вакуум.
• Какие особенности внешности Довлатова запомнились Бродскому?
• Как, по мнению Бродского, внешность Довлатова повлияла на раскрытие его творческих способностей?
• Довлатова почти никто, даже современные ему критики, не называл по фамилии, почти всегда - по имени (Сергей, Серёжа). Как вы думаете, о чём это говорит?
5. Перечитайте на полях учебника высказывания о Довлатове его современников.
• О какой «крови» говорит прозаик Валерий Попов?
• Свяжите слова американского писателя Курта Воннегута с фактами биографии Довлатова. Прокомментируйте их.
• Почему Довлатов допускает биографические неточности в своей прозе, так правильно подмеченные Арьевым?
Литература и иные источники
1. Генис А. Довлатов и окрестности. - М., 2004.
2. Сергей Довлатов: творчество, личность, судьба. - СПб., 1999.
3. Сухих И.Н. Сергей Довлатов: время, место, судьба. - СПб., 1996.
4. http://www.sergeidovlatov.com/words.html
Совершенно непонятно, когда и где Довлатов стал писателем. В Таллине считалось, что это произошло в Ленинграде, в Ленинграде - что в Америке. Зато ясно, что его интересовали только люди, их сложная душевная вязь. Человек для него был единицей текста. Кто-то заметил, что Довлатов писал людьми.
А ещё он не хотел, чтобы писать было легко. Когда его уговаривали попробовать работать на компьютере, говоря, что тот ускоряет творческий процесс, Довлатов приходил в ужас. «Главная моя цель, - повторял он, - писать не быстрее, а медленнее. Лучше всего было бы высекать слова на камне - не чтобы навечно, а чтобы не торопясь».
Н.А. Рождественский
Работа с текстом до чтения
1. Оказавшись в 1981 г. с матерью и фокстерьером Глашей в Вене, Довлатов успел в тамошнем пансионе написать несколько прекрасных рассказов, украсивших потом «Компромисс», повесть о его журналистской работе в Таллине.
Что такое «компромисс»? Выскажите предположения, почему повесть могла получить такое название.
2. Книга Довлатова построена как сборник «компромиссов». Сначала в каждом «компромиссе» приводится выдержка из официальной печати, а потом идёт описание реальной, а не газетной действительности.
Познакомьтесь с кратким содержанием «компромисса пятого».
«Человек родился. ...Человек, обречённый на счастье!..» - такими словами должен был начаться заказной репортаж о рождении четырехсоттысячного жителя Таллина. Герой, журналист по профессии, едет в роддом, чтобы подготовить этот репортаж. Получает наставление от редактора: «Полный комплект родителей. Здоровый, социально полноценный мальчик. Договоритесь, чтобы ребёнка назвали Лембитом... (в честь эстонского богатыря)». Первый новорождённый, о котором журналист сообщает по телефону редактору, сын эстонки и эфиопа, - «бракуется». Второй, сын еврея, - тоже. Редактор соглашается принять репортаж лишь о рождении третьего, родители которого «эстонка - водитель автокары. Муж - токарь на заводе, русский, член КПСС». Автор предстоящего репортажа вместе с отцом новорождённого отмечает радостное событие.
Работа с текстом во время чтения
Прочитайте отрывок из повести.
КОМПРОМИСС ПЯТЫЙ
(«Советская Эстония». Ноябрь. 1975 г.)
«ЧЕЛОВЕК РОДИЛСЯ. Ежегодный праздник - День освобождения - широко отмечается в республике. Фабрики и заводы, колхозы и машинно-тракторные станции рапортуют государству о достигнутых высоких показателях.
И ещё один необычный рубеж преодолён в эти дни. Население эстонской столицы достигло 400 000 человек. В таллинской больнице № 4 у Майи и Григория Кузиных родился долгожданный первенец. Ему-то и суждено было оказаться 400 000-м жителем города.
- Спортсменом будет, - улыбается главный врач Михкель Теппе.
Счастливый отец неловко прячет грубые мозолистые руки.
- Назовём сына Лембитом, - говорит он, - пусть растёт богатырем!..
К счастливым родителям обращается известный таллинский поэт - Борис Штейн:
На фабриках, в жерлах забоев,
На дальних планетах иных - Четыреста тысяч героев,
И первенец твой среди них...
Хочется вспомнить слова Гёте:
«Рождается человек - рождается целый мир!» [Фантазия автора. Гёте этого не писал. - Прим. ред.]
Не знаю, кем ты станешь, Лембит?! Токарем или шахтёром, офицером или учёным. Ясно одно - родился Человек! Человек, обречённый на счастье!..»
Таллин - город маленький, интимный. Встречаешь на улице знакомого и слышишь: «Привет, а я тебя ищу...» Как будто дело происходит в учрежденческой столовой...
Короче, я поразился, узнав, сколько в Таллине жителей.
Было так. Редактор Туронок вызвал меня и говорит:
- Есть конструктивная идея. Может получиться эффектный репортаж. Обсудим детали. Только не грубите...
- Чего грубить?.. Это бесполезно...
- Вы, собственно, уже нагрубили, - помрачнел Туронок, - вы беспрерывно грубите, Довлатов. Вы грубите даже на общих собраниях. Вы не грубите только, когда подолгу отсутствуете... Думаете, я такой уж серый? Одни газеты читаю? Зайдите как-нибудь. Посмотрите, какая у меня библиотека. Есть, между прочим, дореволюционные издания...
- Зачем, - спрашиваю, - вызывали?
Туронок помолчал. Резко выпрямился, как бы меняя лирическую позицию на деловую. Заговорил уверенно и внятно:
- Через неделю - годовщина освобождения Таллина. Эта дата будет широко отмечаться. На страницах газеты в том числе. Предусмотрены различные аспекты - хозяйственный, культурный, бытовой... Материалы готовят все отделы редакции. Есть задание и для вас. А именно. По данным статистического бюро, в городе около четырёхсот тысяч жителей. Цифра эта до некоторой степени условна. Несколько условна и сама черта города. Так вот. Мы посовещались и решили. Четырехсоттысячный житель Таллина должен родиться в канун юбилея.
- Что-то я не совсем понимаю.
- Идёте в родильный дом. Дожидаетесь первого новорождённого. Записываете параметры. Опрашиваете счастливых родителей. Врача, который принимал роды. Естественно, делаете снимки. Репортаж идёт в юбилейный номер. Гонорар (вам, я знаю, это не безразлично) двойной. <...>
- Короче. Общий смысл таков. Родился счастливый человек. Я бы даже так выразился - человек, обречённый на счастье!
Эта глупая фраза так понравилась редактору, что он выкрикнул её дважды.
- Человек, обречённый на счастье! По-моему, неплохо. Может, попробовать в качестве заголовка? «Человек, обречённый на счастье»...
- Там видно будет, - говорю.
- И запомните, - Туронок встал, кончая разговор, - младенец должен быть публикабельным.
- То есть?
- То есть полноценным. Ничего ущербного, мрачного. Никаких кесаревых сечений. Никаких матерей-одиночек. Полный комплект родителей. Здоровый, социально полноценный мальчик.
- Обязательно - мальчик?
- Да, мальчик как-то символичнее.
- Генрих Францевич, что касается снимков... Учтите, новорождённые бывают так себе...
- Выберите лучшего. Подождите, время есть.
- Месяца четыре ждать придётся. Раньше он вряд ли на человека будет похож. А кому и пятидесяти лет мало...
- Слушайте, - рассердился Туронок, - не занимайтесь демагогией! Вам дано задание. Материал должен быть готов к среде. Вы профессиональный журналист... Зачем мы теряем время?..
И правда, думаю, зачем?.. <...>
Сел в автобус, поехал на улицу Карла Маркса. В автобусе неожиданно задремал. Через минуту проснулся с головной болью. Пересекая холл родильного дома, мельком увидел себя в зеркале и отвернулся...
Навстречу шла женщина в белом халате.
- Посторонним сюда нельзя.
- А потусторонним, - спрашиваю, - можно?
Медсестра замерла в недоумении. Я сунул ей редакционную книжку. Поднялся на второй этаж. На лестничной площадке курили женщины в бесформенных халатах.
- Как разыскать главного врача?
- Выше, напротив лифта.
Напротив лифта - значит, скромный человек. Напротив лифта - шумно, двери хлопают...
Захожу. Эстонец лет шестидесяти делает перед раскрытой форточкой гимнастику.
Эстонцев я отличаю сразу же и безошибочно. Ничего крикливого, размашистого в облике. Неизменный галстук и складка на брюках. Бедноватая линия подбородка и спокойное выражение глаз. Да и какой русский будет тебе делать гимнастику в одиночестве...
Протягиваю удостоверение.
- Доктор Михкель Теппе. Садитесь. Чем могу быть полезен?
Я изложил суть дела. Доктор не удивился. Вообще, что бы ни
затеяла пресса, рядового читателя удивить трудно. Ко всему привыкли...
- Думаю, это несложно, - произнёс Теппе, - клиника огромная. <...>
- Кузина родила из шестой палаты. Вот данные. Сама эстонка, водитель автокары. Муж - токарь на судостроительном заводе, русский, член КПСС. Ребёнок в пределах нормы.
- Слава Богу, кажется, подходит. Позвоню на всякий случай.
Туронок сказал:
- Вот и отлично. Договоритесь, чтобы ребёнка назвали Лемби- том.
- Генрих Францевич, - взмолился я, - кто же назовёт своего ребёнка Лембитом! Уж очень старомодно. Из фольклора...
- Пусть назовут. Какая им разница?! Лембит - хорошо, мужественно и символично звучит... В юбилейном номере это будет смотреться.
- Вы могли бы назвать своего ребенка - Бовой? Или Микулой?
- Не занимайтесь демагогией. Вам дано задание. К среде материал должен быть готов. Откажутся назвать Лембитом - посулите им денег.
- Сколько?
- Рублей двадцать пять. Фотографа я пришлю. Как фамилия новорождённого?
- Кузин. Шестая палата.
- Лембит Кузин. Прекрасно звучит. Действуйте.
Я спросил у Теппе:
- Как найти отца?
- А вон. Под окнами сидит на газоне.
Я спустился вниз.
- Алё, - говорю, - вы Кузин?
- Кузин-то Кузин, - сказал он, - а что толку?!
Видимо, настрой у товарища Кузина был философский.
- Разрешите, - говорю, - вас поздравить. Ваш ребёнок оказался 400 000-м жителем нашего города. Сам я из редакции. Хочу написать о вашей семье.
- Чего писать-то?
- Ну, о вашей жизни...
- А что, живём неплохо... Трудимся, как положено... Расширяем свой кругозор... Пользуемся авторитетом...
- Надо бы куда-то зайти, побеседовать.
- В смысле - поддать? - оживился Кузин.
Это был высокий человек с гранитным подбородком и детскими невинными ресницами. Живо поднялся с газона, отряхнул колени.
Мы направились в «Космос», сели у окна. Зал ещё не был переполнен. <...>
Я знал, ещё три рюмки, и с делами будет покончено. В этом смысле хорошо пить утром. Выпил - и целый день свободен...
- Послушай, - говорю, - назови сына Лембитом.
- Почему же Лембитом? - удивился Кузин. - Мы хотим Володей. Что это такое - Лембит?
- Лембит - это имя.
- А Володя что, не имя?
- Лембит - из фольклора.
- Что значит - фольклор?
- Народное творчество.
- При чем тут народное творчество?! Личного моего сына хочу назвать Володей... Как его, высерка, назвать - это тоже проблема. Меня вот Гришей назвали, а что получилось? Кем я вырос? Алкашом... Уж так бы и назвали - Алкаш... Поехали?
Мы выпили, уже не закусывая.
- Назовёшь Володей, - разглагольствовал Кузин, - а получится ханыга. Многое, конечно, от воспитания зависит...
- Слушай, - говорю, - назови его Лембитом временно. Наш редактор за это капусту обещал. А через месяц переименуешь, когда вы его регистрировать будете...
- Сколько? - поинтересовался Кузин.
- Двадцать пять рублей.
- Две полбанки и закуска. Это если в кабаке...
- Как минимум. Сиди, я позвоню...
Я спустился в автомат. Позвонил в контору. Редактор оказался на месте.
- Генрих Францевич! Всё о'кей! Папа - русский, мать - эстонка. Оба с судомеха...
- Странный у вас голос, - произнёс Туронок.
- Это автомат такой... Генрих Францевич, срочно пришлите Хуберта с деньгами.
- С какими ещё деньгами?
- В качестве стимула. Чтобы ребёнка назвали Лембитом... Отец согласен за двадцать пять рублей. Иначе, говорит, Адольфом назову...
- Довлатов, вы пьяны! - сказал Туронок.
- Ничего подобного.
- Ну, хорошо, разберёмся. Материал должен быть готов к среде. Хуберт выезжает через пять минут. Ждите его на Ратушной площади. Он передаст вам ключ...
- Ключ?
- Да. Символический ключ. Ключ счастья. Вручите его отцу... В соответствующей обстановке... Ключ стоит три восемьдесят. Я эту сумму вычту из двадцати пяти рублей.
- Нечестно, - сказал я.
Редактор повесил трубку. <...>
Стоит ли подробно рассказывать о том, что было дальше? Как мой спутник вышел на эстраду и заорал: «Продали Россию!..» А потом ударил швейцара так, что фуражка закатилась в кладовую... И как потом нас забрали в милицию... И как освободили благодаря моему удостоверению... И как я потерял блокнот с записями... А затем и самого Кузина...
<...>
1 Вериги - железные цепи, кандалы, носимые на голом теле религиозного человека для усмирения плоти.
Работа с текстом после чтения
1. Чем абсурдна и комична ситуация, о которой Довлатов рассказал в «компромиссе пятом»? Насколько она жизненна и типична для нашего времени?
2. Сравните текст газетной статьи и историю, рассказанную героем. В каких моментах они принципиально расходятся?
3. С кем или с чем герой идёт на компромисс? В чём он заключается?
4. Можно ли идентифицировать литературного героя Сергея Довлатова с писателем Сергеем Довлатовым?
5. Что вы можете сказать о герое книги Довлатова? Можно ли его назвать героем своего времени? Уточните, о каком времени идёт речь.
6. Какие приёмы использует автор в данном отрывке для достижения комического эффекта?
7. «Прозаику необходимо обзавестись самодельными веригами1 взамен тех, что даром достаются поэту», — считал Довлатов. Назовите отличительные особенности стиля Довлатова. Что в нём — от журналистики?
1. Попробуйте проанализировать данный отрывок с точки зрения художественной ценности довлатовской прозы: созданные им образы — художественны или натуралистичны и усилены сарказмом до карикатуры?
2. Подготовьте сообщение об отношении Довлатова к писательскому ремеслу. Используйте следующую информацию.
1. Довлатов практически упразднил синтаксис. Синтаксис он считал навязанной нам грамматической необходимостью, которая строит свою картину миру. В его текстах почти нет запятых.
2. Он исключал из предложения - даже в цитатах! - слова, начинающиеся на одну букву. (Называл это своим психозом. Чтобы не было двух начальных «н», в пушкинской строке «к нему не зарастёт народная тропа» он переделывал «народную» на «священную».)
3. Боялся не столько гладкости стиля, сколько его безвольности («прозаик должен отвечать за выбранные им слова, как блатной за свои татуировки»).
4. Естественным результатом первых трёх особенностей стиля было использование чрезвычайно коротких предложений, что идеально соответствовало философии писателя.
5. Не признавал союзов. Считал, что, намертво соединяя предложения, они создают грамматическую гармонию, которая легко сходит за настоящую. Соединял свои предложения не союзами, а зиянием многоточий, разрушающих мираж осмысленного существования.
1. Познакомьтесь с отрывком из эссе И. Бродского «О Серёже Довлатове», написанного в 1991 году.
2. Сформулируйте темы, затронутые в этом тексте.
Серёжа был прежде всего замечательным стилистом. Рассказы его держатся более всего на ритме фразы; на каденции1 авторской речи. Они написаны как стихотворения: сюжет в них имеет значение второстепенное, он только повод для речи. Это скорее пение, чем повествование, и возможность собеседника для человека с таким голосом и слухом, возможность дуэта - большая редкость. Собеседник начинает чувствовать, что у него - каша во рту, и так это на деле и оказывается. Жизнь превращается действительно в соло на ундервуде2, ибо рано или поздно человек в писателе попадает в зависимость от писателя в человеке, не от сюжета, но от стиля.
При всей его природной мягкости и добросердечности несовместимость его с окружающей средой, прежде всего - с литературной, была неизбежной и очевидной. Писатель в том смысле
Каденция - здесь: гармония.
Ундервуд - марка старинной пищущей машинки.
творец, что он создаёт тип сознания, тип мироощущения, дотоле не существовавший или не описанный. Он отражает действительность, но не как зеркало, а как объект, на который она нападает; Серёжа при этом еще и улыбался. Образ человека, возникающий из его рассказов, - образ с русской литературной традицией не совпадающий и, конечно же, весьма автобиографический. Это - человек, не оправдывающий действительность или себя самого; это человек, от нее отмахивающийся: выходящий из помещения, нежели пытающийся навести в нём порядок.
Куда он из помещения этого выходит - в распивочную, на край света, за тридевять земель - дело десятое. Этот писатель не устраивает из происходящего с ним драмы, ибо драма его не устраивает: ни физическая, ни психологическая. Он замечателен в первую очередь именно отказом от трагической традиции (что есть всегда благородное имя инерции) русской литературы, равно как и от её утешительного пафоса. Тональность его прозы - насмешливо-сдержанная, при всей отчаянности существования, им описываемого. Разговоры о его литературных корнях, влияниях и т. п. бессмысленны, ибо писатель - то дерево, которое отталкивается от почвы.
1. С каким чувством относится Бродский к Довлатову? Что об этом свидетельствует?
2. В тексте три абзаца - три поднятых автором темы. Сформулируйте их.
3. Что, по мнению Бродского, первично у Довлатова - сюжет или стиль? Что чему подчинено?
4. О каких особенностях стиля Довлатова пишет Бродский? Как вы понимаете высказывание Бродского: «Мы - народ придаточного предложения»? Справедливо ли будет отнести его к Довлатову?
5. О каких особенностях довлатовского образа «человека» говорит Бродский в своём эссе?