Тайна языка. Среди всех произведений А. Платонова особенно выделяются роман «Чевенгур», (1929), повести «Котлован» (1930) и «Ювенильное море» (1932), созданные писателем в конце 20-х — начале 30-х годов. Названные нами произведения производят сильнейшее впечатление на читателей как глубиной поставленных в них вопросов, так и необыкновенной плотностью письма, изощренной и нарочитой «корявостью» языка, которые особенно ощутимы на фоне других произведений писателя, например его публицистики с ее почти пушкинской простотой и ясностью. Наличие произведений, написанных в несколько ином — или совершенно ином стилевом ключе, заставляет отбросить возможную мысль о неумелости автора: совершенно ясно, что язык названных произведений рожден какой-то глубинной и трудно постигаемой логикой творческого процесса. Разгадать тайну платоновского языка — значит приблизиться к постижению своеобразия художественного мира одного из самых загадочных и ярких писателей XX века.
Своеобразие языка и стиля повести. Вполне возможно рассматривать прозу Платонова, и прежде всего повесть «Котлован», как прозу сатирическую. Действительно, в ней силен критический момент, негативные явления и тенденции современной писателю жизни высмеиваются с беспощадной меткостью. Чего стоит изображение бюрократа, отправляющего в корзину случайно упавший бутерброд, «боясь, что его сочтут за человека, живущего темпами эпохи режима экономии»! Или же тонко спародированная писателем речь одного из героев повести — Софронова, который являет собой яркий образец демагога, «плетением словес» пытающегося скрыть все убожество собственной мысли: «...Мы должны бросить каждого в рассол социализма, чтоб с него слезла шкура капитализма и сердце обратило внимание на жар жизни вокруг костра классовой борьбы и произошел бы энтузиазм!..»
Некоторые критики в подобной корявости языка увидели стилизацию речи «низов», подобно той, какую мы находим в ранних рассказах М. Зощенко. Но это объяснение также далеко не достаточно, тем более что, в отличие от Зощенко, не так уж много у Платонова откровенных просторечий. Зато сложность конструкций и своеобразие употребления слов у него далеко превосходит самую витиеватую речь малообразованных балагуров, ставшую предметом художественного изображения у того же М. Зощенко или, например, И. Бабеля. Недаром уже современники упрекали писателя: «Так в народе не говорят». К тому же непонятно, почему речь автора-повествователя, занимающего в повести подчеркнуто отстраненную позицию и никак не проявляющего себя (в отличие от героя-рассказчика у М. Зощенко), мало чем отличается от речи его героев. Да и задаются герои Платонова проблемами, от которых герои Зощенко с их приземленными интересами абсолютно далеки.
Столь же недостаточным представляется и рассмотрение прозы Платонова как прозы поэтической, в которой слова сочетаются не логически, а ассоциативно, посредством таких художественных приемов, как метафора, метонимия, паронимия, плеоназм и др. Эмоциональная сдержанность прозы писателя, ее рассудительность, почти отстраненно-регистрирующий взгляд повествователя при иногда шокирующих образах и наблюдениях — все это так противоречит известным нам образам лирической прозы И. Тургенева, А. Чехова, И. Бунина, предполагающей живой отклик души рассказчика на то, о чем он повествует. Произведения Платонова ближе к так называемой «орнаментальной прозе» — одного из замечательнейших стилевых явлений русской прозы первой трети XX века, которое предполагает организацию прозаического текста по законам поэтического. Сюжет в нем отступает на второй план, а единство тексту придает сложная система повторов, ассоциаций, сквозных образов и лейтмотивов, ритмическая организация текста. Достаточно сравнить прозу Платонова с прозой И. Бабеля, Б. Пильняка, Ю. Олеши и других мастеров литературного орнаментализма, чтобы увидеть глубокую оригинальность платоновского стиля, построенного на деформации привычных смысловых, синтаксических, стилевых связей. Можно также рассматривать прозу Платонова как прозу прежде всего философскую, в образной форме и посредством диалогов героев несущую строгую авторскую концепцию. Однако слишком уж неумелыми мыслителями представляются нам его герои, слишком неуклюжими и наивными кажутся их попытки размышлять над «последними вопросами» бытия.
Может быть, анализ первой фразы повести поможет вам найти подход к разгадке секрета платоновского языка?
«В день тридцатилетия личной жизни Вощеву дали расчет с небольшого механического завода, где он добывал средства для своего существования» — так начинается повесть «Котлован», сразу поражая какой-то гротескной неправильностью словоотбора и словосочетаний. Действительно, словосочетание «в день тридцатилетия личной жизни» обращает на себя внимание своей избыточностью (достаточно было бы сказать «в день тридцатилетия»), оно приобретает смысловой оттенок какой-то канцелярской, бюрократической педантичности. Выражение «добывал средства для своего существования» также уместнее скорее для научного, чем для художественного произведения, оно придает некий безличный, механический характер труду героя. Наконец, словосочетание «механический завод» позволяет определение в нем прочитать и как эпитет: «механический» означает безжизненный, враждебный живому человеку. Как раз подобное употребление слов характерно скорее для поэтической речи, чем для речи бюрократической или научной, не терпящих никакой двусмысленности, неконкретности, метафоричности.
Итак, вернемся к существующим объяснениям специфики языка платоновской прозы (сатира, стилизация, орнаментальность, философичность). Вероятно, лишь синтез этих, на первый взгляд, противоречивых объяснений способен пролить свет на загадку платоновского языка. Власть, которая была дана Октябрьской революцией человеку из масс, поставила перед ним те самые «вечные вопросы», искать ответы на которые прежде было привилегией «образованных классов»: «Что ты, при капитализме, что ль, живешь, когда одни особенные думали!» — упрекают главного героя в повести «Ювенильное море». Но чтобы отвечать на эти «проклятые вопросы», чтобы философствовать, надо обладать навыком логического мышления и, что немаловажно, необходимым инструментарием — набором философских понятий и умозаключений, помогающих осмыслять основы бытия. Герои Платонова ни того ни другого не имеют, однако уже осознали всю тяжесть ответственности, которая ложится на них. И потому они вынуждены пользоваться «подручными средствами» — теми словами и приемами, которые они могли почерпнуть из своей повседневной жизненной практики. Общеупотребительные и просторечные слова соседствуют здесь с обрывками лозунгов и призывов, услышанных на митингах или вычитанных в газетах, а канцеляризмы справок и распоряжений — со специальными словами — профессионализмами, сразу выдающими профессиональную принадлежность того или иного героя.
Употребление этих слов вовсе не открытие для советской литературы 20—30-х годов. Необычность стиля Платонова несколько в ином — в том, что разные стилистические пласты причудливо перемешиваются в его прозе, их различие упраздняется, они уравниваются в правах: «высокое» утрачивает свою безусловность, а «низкое», наоборот, поднимается до философских вершин. Да и привычные уху образованного человека слова нередко героями Платонова употребляются в ином значении. Так, в начале повести кровельщики называют «пищевого служащего», не подавшего им пива, «бюрократом», не понимая смысла данного слова, но твердо зная, что бюрократ — враг рабочего человека.
Проза Платонова раскрывает нам процесс постижения истины, когда еще нет устояйшихся мнений и недостаточно официальных объяснений, в чем смысл жизни. Автор-повествователь не противопоставляет свои суждения точкам зрения героев, не навязывает их читателю: его мнение, как это и принято в философской, полифонической (многоголосной) прозе, лишь одно из нескольких равноправных, и должно еще пройти проверку на истинность. Поэтому и речь повествователя у Платонова столь же корява и при этом по-своему изощренна, что и речь остальных персонажей: автор тоже находится в поиске «вещества существования».
Само выражение «вещество существования» — своеобразный ключик к тайне платоновского языка. Идеология, особенно официальная, склонна воздвигать между реальностью и человеком некий фильтр из штампов, аксиом, прописных истин, за которыми сама реальность исчезает, приобретает искаженные черты. Идеология заставляет видеть то, что должно, а не то, что есть: существенные пороки системы считать «отдельными недостатками» и «пережитками прошлого», робкие ростки будущего — бурными всходами. Однако своеобразие мировосприятия большинства героев Платонова в том и состоит, что их мировосприятие — конкретно, чувственно, они хотят честно «ощущать» коммунизм, «трогать» революцию, «видеть» счастье. И герои Платонова — люди с пробудившимся, почти первобытным, мифологическим сознанием — также истину хотят испытать на опыте, почувствовать ее, найти вещество своего существования. Им недостаточно обещаний, что «счастье произойдет от материализма», они желают быть этому свидетелями. «Убежденное впечатление» (единство мысли и чувства) — так в повести «Котлован» определяет автор суть такого мировосприятия.
Вопросы и задания
Проанализируйте случаи речевых «неправильностей» в повести, объясните их роль у А. Платонова. Какие поэтические приемы нередко лежат в основании этих «нарушений»?
Как вы считаете, оправдано ли подобное усложнение языка художественного произведения? Что-затрудняет неискушенному читателю восприятие повести «Котлован»? Что дает оно читателю искушенному?
Почему, на ваш взгляд, автор в повести Платонова уклоняется от возможности напрямую выразить свою позицию, разъяснить ее непосредственно?
Система образов повести. Любимый герой А. Платонова (хотя далеко не его идеал!) — герой мыслящий, «сокровенный человек». В эпоху торжества моды на персонажей волевых, не знающих сомнений и твердо уверенных в правоте усвоенных ими идей, писатель пошел против течения, не без иронии, однако всегда с симпатией рассказывая о своих «усомнившихся Макарах», вдруг впервые решивших самостоятельно найти ответ на мучающие их вопросы.
Типичный пример «сокровенного человека» в повести «Котлован» — Вощев. Суть его столкновения с «администрацией» в том, что он «стоял и думал среди производства». Вощев размышлял над «планом общей жизни» — метафора, обозначающая смысл существования, который придает бытию человека разумную упорядоченность и целеустремленность. Ведь «план» означает продуманность, рациональность, порядок. Однако, по мнению «администрации», задача человека — жить «по готовому плану треста», подчиняться уже продуманному за него порядку, потому что «если все мы сразу задумаемся, то кто действовать будет?» Однако Вощев убежден: «Без думы люди действуют бессмысленно», ведь если человек не «пропустил через себя» навязанную ему извне истину, он не сможет в полной мере отдаться служению ей, тогда как «от душевного смысла улучшилась бы производительность». Таким образом, уже с первых страниц произведения задается важнейшая проблема всего творчества Платонова — проблема осознанности человеческого существования, проблема зарождения сознательности в тех, кто прежде жил лишь чувством удивления перед огромным и непонятным миром. Истинный коммунизм возможен лишь в том случае, если каждый добровольно и отдавая самому себе отчет примкнет к всемирному братству людей.
Прообраз такого подлинного единства — бригада строителей «общепролетарского дома», к которой примкнул Вощев. Бригада представляет собой своеобразный срез общества тех лет: представителей различных общественных групп и прослоек, образовательного и духовного уровня объединяет коллективная высокая цель — они строят «то единое здание, куда войдет на поселение весь местный класс пролетариата». Каждый из строителей вошел в бригаду добровольно, хотя у каждого на то свой резон. Безногий «урод империализма» Жачев — человек, «задержавшийся» сознанием в эпохе «военного коммунизма»: из него, по причине его увечности, плохой работник, и он больше озабочен справедливым распределением благ, отбирая излишек продуктов у функционеров вроде товарища Пашкина. Однако и душевно, и идейно ему ближе строители, чем те, за счет кого он живет. Интеллигент Прушевский имеет право на отдельную жилплощадь, однако он предпочитает вскоре поселиться в бригадном бараке: здесь он спасается от трагического одиночества и неотступных мыслей о самоубийстве. Чиклин — типичный пролетарий: в нем кипит избыток жизненных сил и мечта о том, чтобы всем жилось хорошо. Строительство «общепролетарского дома» дает применение его «бредущему куда попало телу» и делает мечту осуществимой. Сафронов реализует здесь свое стремление к лидерству, хотя и сам не брезгует физическим трудом. И даже индивидуалисту Козлову есть место среди строителей: «он еще верил в наступление жизни после постройки больших домов и боялся, что в ту жизнь его не примут, если он представится гуда жалобным нетрудовым элементом». Ради построения «общепролетарского дома» его зодчие готовы переносить лишения, жить в ветхом, продуваемом бараке. В бригаде каждый из них ищет преодоления своего «сиротства» в этом мире, пытается восполнить собственную «неполноту», даже ущербность.
Однако достижение их высокой цели постоянно откладывается на будущее. Одна из причин тому — служебное рвение бюрократов наподобие товарища Пашкина, который сперва доложил «главному в городе, что масштаб дома узок», а получив указание вчетверо увеличить котлован, отдал затем приказание «увеличить котлован не вчетверо, а в шесть раз, дабы угодить наверняка и забежать вперед главной линии, чтобы впоследствии встретить ее на чистом месте». Другая же причина — в том, что часть строителей была призвана на проведение коллективизации в деревне, обернувшейся убийством Софронова и Козлова.
Вопросы и задания
Почему автор отправляет в путь своего героя «в день тридцатилетия личной жизни»? Может быть, ответить на этот вопрос вам будет легче, если вы вспомните, что именно в 30 лет начал проповедовать Иисус. Важно и то, что, к примеру, поэма Данте Алигьери «Божественная комедия» начинается со слов: «Земную жизнь пройдя до половины...»
Как вы думаете, можно ли считать Вощева гармоничным человеком? Обоснуйте свою точку зрения.
Коллективизация в повести. Страницы, посвященные «раскулачиванию», самые драматические в повести. Главную ошибку коллективизации автор видит в том, что не на тех была сделана ставка. Как уже было сказано выше, истинный коллектив, по Платонову, строится на основе добровольного и осознанного вхождения в него каждого члена. Однако «колхоз» в повести — объединение людей, лишенных своей воли, ответственности за свои поступки, лишенных даже имени, а ведь имя у писателя — первый показатель того, что его обладатель — сознательная личность. «Колхоз» же в повести выступает как однородная масса, послушная приказам, что выражено даже грамматически в форме единственного числа: «Колхозу же некуда было уйти, и он, поднявшись с Оргдвора, начал двигаться к кузне». Тот же прием, кстати, используется автором и применительно к «администрации» («администрация говорит») — еще один лже-коллектив, где личное поглощается без остатка безличным, человек — функцией. Кулаки же, напротив, имеют имена, что раскрывается лишь в момент их прощания друг с другом. Однако их «ликвидируют вдаль», сплавляя на плотах по зимней реке в море, — емкое иносказание насильственного переселения зажиточных крестьян в неприспособленные для привычной им жизни края. Тогда как именно кулаки, с их отношением к труду, могли бы составить костяк колхоза, если бы убедились в разумности нового порядка жизни (а сам автор в его разумности все-таки не сомневается).
Ущербность человека, не способного осознанно относиться к своей жизни, ярко показана Платоновым на примере образа «медведя-молотобойца», по-своему отразившего марксистскую догму, что «труд сделал обезьяну человеком». Помощник кузнеца способен к социально полезному труду, он даже принимает активное участие в раскулачивании, причем сознание ему заменяет «классовое чутье»: медведь по запаху определяет избы, в которых пахнет вкусной пищей и где некогда зажиточные хозяева обижали его. Однако молотобоец лишен главного — он лишен человеческой речи, а значит, и сознания, и потому нуждается в разумном руководстве. Ударами молота он чуть не испортил поковки, если бы не вмешались опытные мужики и не направили его звериную силу в нужное русло. Творческий, производительный труд для Платонова возможен лишь на основе сознательности. Поэтому «колхоз» в том виде, в котором он показан в повести, для него — шаг назад.
Вопросы и задания
Н Согласны ли вы с мнением некоторых критиков, что «городская» и «деревенская» главы повести плохо соотносятся, так что произведение утрачивает цельность?
Каким историческим реалиям соответствует отправка Софронова и Козлова в колхоз; их убийство; получение активистом директивы с осуждением «перегибщины, забеговщества, переусердщины»?
Подумайте, почему активиста местные жители называют «актив». Почему этот герой лишен имени? В каких еще произведениях Платонова мы находим описание ложного единства людей, объединенных лишь инстинктом самосохранения?
Почему, на ваш взгляд, Прушевский остается в колхозе?
Образ ребенка. Смысл финала повести. Венчает повесть смерть девочки-сироты Насти, забота о которой наполняла теплом сердца строителей «общепролетарского дома». Каждый из них был убежден, что именно Настя должна прежде всех жить в этом доме. Строители «общепролетарского дома» не только оттаивают сердцем, заботясь о Насте, они фактически заменяют сироте семью, в ее счастье видя смысл своего существования: достают еду, игрушки, приспосабливают гроб вместо кровати... Однако все увеличивающийся размер проекта и коллективизация, помноженные на ужасные бытовые условия и отсутствие лекарств и полноценной еды, сделали свое дело: девочка смертельно заболела. Вырытый гигантский котлован стал ее последним пристанищем: «В полдень Чиклин начал копать для Насти специальную могилу. Он рыл ее пятнадцать часов подряд, чтобы она была глубока и в нее не сумел бы проникнуть ни червь, ни корень растения, ни тепло, ни холод и чтоб ребенка никогда не побеспокоил шум жизни с поверхности земли». Смерть Насти стала крахом для строителей «общепролетарского дома», бригада перестала быть единым живым организмом. Кто-то из них, как, например, Чиклин, попытался забыться в труде, но этот труд уже не был для него радостью. Жачев отправился в город убивать товарища Пашкина, не без основания полагая, что именно Пашкин и бюрократическая система, которую тот олицетворял, повинны в смерти ребенка. А Вощев потерял интерес к строительству, ведь он «уже не знал, где же теперь будет коммунизм на свете, если его нет сначала в детском чувстве и в убежденном впечатлении? Зачем ему теперь нужен смысл жизни и истина всемирного происхождения, если нет маленького, верного человека, в котором истина стала бы радостью и движеньем?»
Смерть ребенка — страшное испытание для любой идеи, в основе которой лежит стремление к достижению всеобщего счастья. «Коммунизм — это детское дело» для писателя, и если коммунизм устремлен к светлому будущему, он не должен строиться на костях тех, кому при нем жить. Платонов не отвергает саму идею коммунистического далека, его проза — предупреждающая, он уверен, что безнравственно строить счастье одних поколений за счет других, не чувствуя своей ответственности перед ними. Жертвенность хороша лишь тогда, когда она — результат твоего личного выбора и касается только тебя, оставляя право за другими самим решать их судьбу. Заботясь только о других, ты сам должен неизбежно становиться предметом заботы с их стороны. И потому лишь тогда, когда каждый день будет хоть немного облегчать страдания подлинных строителей «светлого будущего», сам идеал «светлого будущего» станет достижимым. Если же откладывать счастье «на потом», то вряд ли когда-нибудь настанет время этого счастья, как расширение котлована так и не привело к возведению «общепролетарского дома». Об этом Платонов писал в отброшенном им финале «Котлована»: «Автор мог ошибиться, изобразив в виде смерти девочки гибель социалистического поколения, но эта ошибка произошла лишь от излишней тревоги за нечто любимое, потеря чего равносильна разрушению не только всего прошлого, но и будущего».
Вопросы и задания
«Слушай: если все должны страдать, чтобы страданием купить вечную гармонию, то причем тут дети, скажи мне, пожалуйста? Совсем непонятно, для чего должны страдать и они, и зачем им покупать страданиями гармонию?» — вопрошал брата Алексея трагический гуманист Иван в романе Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы». Как эта мысль преломилась в повести Платонова?
Согласны ли вы с определением жанра произведения как антиутопии? Как вы понимаете определение прозы А. Платонова: «предупреждающая»? Проанализируйте образ «общепролетарского дома», сопоставив его с библейской Вавилонской башней и «дворцом из стекла» в романе Н. Г. Чернышевского «Что делать?». Какие смысловые оттенки при сопоставлении приобретает этот образ? В чем писатель видит причину неудачи строительства, усомнился ли он в целесообразности такого дома?
Парабола — так в современном литературоведении называют жанровую разновидность драматического или прозаического произведения, сюжет которой по своей символической емкости тяготеет к притче, однако содержательного плана произведения не исчерпывает. В отличие от притчи, в параболе огромную роль играют внесю- жетные элементы: предметная конкретика, описания, рассуждения. Парабола — это художественно пересказанная притча, с обилием подробностей и отступлений от магистрального сюжета, сохраняющего, однако, всю свою притчевую многозначность и глубину. Черты параболы исследователи обнаруживают в прозе Ф. Кафки и Э. Хемингуэя, Ч. Айтматова и В. Быкова. Согласны ли вы с определением жанра «Котлована» как повести-параболы? Можно ли найти в ней черты притчи?
Для самостоятельного чтения
Андрей Платонов, как вы заметили, писатель необычайный. Кого-то он уже вовлек в свой художественный мир, кто-то обратится к нему чуть позже. Представить себе читателя XXI века, не знакомого с творчеством Платонова, невозможно, потому что без «Сокровенного человека», «Котлована», «Чевенгура» просто не существует отечественная проза, не существует читатель. Читайте Платонова и постигайте одну очень простую истину: «Все возможно— и удается все, но главное— сеять души в людях ».
Советы библиотеки
Отечественная наука сейчас переживает поистине платоновский бум, но мы советуем начать с тех книг и статей, которые помогут вам постичь законы его художественного мира. Только просим вас помнить: все эти работы адресованы вдумчивому и заинтересованному читателю.
Андрей Платонов: Воспоминания современников (материалы к биографии).
В. Ч а л м а е в. Андрей Платонов.
Л. Шубин. Поиски смысла отдельного и общего существования.