Ничто так не определяет нас, как род нашей памяти.
И. А.Бунин
«В поисках утраченного времени». Работая по нашим учебникам, вы наверняка уже привыкли к тому, что мы постоянно знакомим вас с разными взглядами на ту или иную проблему, предлагаем согласиться или поспорить с той или иной точкой зрения. В этой главе мы немного изменяем своей традиции и предлагаем вам познакомиться с целостной интерпретацией романа Бунина, предложенной в монографии современного исследователя. Почему? Во-первых, потому что считаем: никто не скажет лучше об этом очень необычном для русской литературы произведении, чем современный литературовед. Во-вторых, вы скоро станете не школьниками, а студентами, и вам предстоит не только слушать лекции, но и читать солидные научные монографии, чему тоже, кстати, надо учиться. И наконец, в-третьих, интерпретация романа, предложенная Юрием Мальцевым, показалась нам наиболее интересным прочтением романа, близким современному читателю.
«Жизнь Арсеньева» — уникальная книга в русской литературе, она, может быть, занимает в ней такое же место, как в «В поисках утраченного времени» Пруста в литературе французской. Непосредственного влияния она — по множеству причин — на русскую литературу сразу не оказала...
Как и у Пруста, у Бунина мы находим не воспоминания, а память — то есть некую совершенно особую духовную сущность, понимаемую художником как суть искусства и даже жизни (Пруст писал, что память — это не момент прошлого, а нечто общее и прошлому и настоящему, и гораздо существеннее их обоих, и что память, в отличие от воспоминания, дает не фотографическое воспроизведение прошлого, а его суть, и потому несет такую радость и дает такую уверенность, что делает безразличной смерть; все это мог бы повторить и Бунин). Именно поиском сути, высветлением эстетического в повседневном, отыскиванием ценности пережитого момента или присвоением ему ценности (что по сути одно и то же) занят Бунин в своей книге.
Жизнь предстает здесь не в своих разрозненных моментах, а во вневременном единстве, расширяющемся до вечности...
Поэтому назвать романом эту книгу неверно. Сам Бунин взял в кавычки слово «роман», начертанное на папке с рукописью, указав тем, что это вовсе не роман в традиционном понимании (традиционно в нем одно лишь заглавие) — ему гораздо больше подошло бы то название, которое мы находим в набросках — «Книга моей жизни».
«Жизнь Арсеньева» — это не воспоминание о жизни, а воссоздание своего восприятия жизни и переживание этого восприятия (то есть новое «восприятие восприятия»)...
Прошлое заново переживается в момент писания, и поэтому в «романе» Бунина мы находим не мертвое «повествовательное время» традиционных романов, а живое время повествователя, схваченное и зафиксированное (и оживающее каждый раз снова перед читателем) — во всей своей неотразимой непосредственности...
Этим бунинский хронотоп отличается от того, что сегодняшняя критика называет «рельефностью времени»: у Бунина не «рельеф», а полное стирание граней и различий, выход во вневременное измерение...
Сам Бунин довольно четко сознавал совершенно новый характер своего хронотопа. Об этом свидетельствует, например, его разговор с Кузнецовой: «Говорили о романе, как ...писать его новым приемом, пытаясь изобразить то состояние мысли, в котором сливаются настоящее и прошедшее, и живешь и в том и в другом одновременно».
Исчезновение «реального» времени и реальной последовательности времени в «Жизни Арсеньева» есть результат того приема, который... можно было бы определить как — синтез памяти.
Конкретные воспоминания, очищенные от второстепенного, сливаются в некий единый синтетический образ памяти.
...Переход от синтезированного образа памяти к конкретному описанию, которое тем не менее, не теряя своей конкретности и яркости, уже утрачивает связь с реальной временной последовательностью и переносится в иное, внутреннее, временное измерение, — мы наблюдаем на протяжении всего романа...
Любопытно отметить в этой связи также и то, что при работе над «романом» Бунин постепенно и настойчиво устранял все, что позволяло воспринимать тот или иной образ лишь как воспоминание, и переводил его в план памяти...
Ему хотелось, чтоб его книга стала хвалой миру и человеку, стремящемуся раскрыть в себе силы природы и слиться с замыслом Вселенной.
Память, как мы видели, у Бунина категория духовная. Память всегда трасцендентна, ибо в ней проявляется наше над- временное естество. Как и у Пруста, именно в памяти прожитое обретает подлинную жизнь, наконец, открытую и названную. И эта подлинная жизнь бессмертна...
Попытка преодолеть время и сблизить дистанции еще больше усиливает ощущение призрачности жизни, «сна жизни», в котором собственное «я» воспринимается как чужое, а чужие жизни... переживаются как своя собственная...
Бывшее и воображенное, сознательное и подсознательное, память и прапамять... разнородные мысли, представления чувства, ощущения — все сливается в удивительном всеединстве, в том огромном, непонятном и таинственном, но ошеломительно прекрасном, что есть Жизнь...
Все это не философия жизни и конечно же не исследование человеческого восприятия (любопытно, что Бунин в ходе работы над «романом» тщательно устранял все философские и научные термины, которыми в первых набросках «роман» изобиловал), а нечто гораздо более сложное, что можно было бы очень приблизительно определить (за неимением терминов) как — глубинная интуиция жизни. Благодаря этому «Жизнь Арсеньева» — уникальное произведение в русской литературе, развивающейся до Бунина, в основном, в русле толстовско-достоевского рационализма и психологизма. Бунин же с его мощным подсознанием, тончайшей чувственностью и почти ясновидческой интуицией, которой бывают одарены скорее религиозные мистики, чем художники, сумел передать как раз то, что, по его словам, «никак нельзя уловить и выразить» (Ю. Мальцев).
Вопросы и задания
Уточните по словарю литературоведческих терминов понятие «хронотоп». В чем, на взгляд исследователя, своеобразие хронотопа романа? Убедительна ли для вас такая точка зрения?
В чем своеобразие жанра романа?
Какие традиции русской литературы развил, а какие — преодолел писатель в романе «Жизнь Арсеньева»? Можно ли назвать это произведение автобиографическим?
Согласны ли вы с точкой зрения исследователя, что эта книга «непосредственного влияния... на русскую литературу сразу не оказала»?
Проиллюстрируйте основные положения предложенной вашему вниманию работы текстом романа.
Благодарю Бога, что он дал мне возможность написать «Чистый понедельник».
И. А. Бунин
Лирическая память писателя. «Все — тленно, но «Слову жизнь дана». Слово — звучит, живет, животворит, — слово великого искусства. Оно сильнее смерти: оно творит и воскрешает. И если бы уже не было России. — Слово ее создаст, духовно.
Наша великая литература, рожденная народом русским, породила нашего славного писателя, ныне нами приветствуемого, — И. А. Бунина. Он вышел из русских недр, он кровно-духовно связан с родимой землей и родимым небом, с природой русской, — с просторами, с полями, далями, с русским солнцем и вольным ветром, с снегами и бездорожьем, с курными избами и барскими усадьбами, с сухими и звонкими проселками, с солнечными дождями, с бурями, с яблочными садами, с ригами, с грозами... — со всей красотой и богатством родной земли. Все это — в нем, все это впитано им, остро и крепко взято, и влито в творчество — чудеснейшим инструментом, точным и мерным словом, — родной речью. Это слово вяжет его с духовными недрами народа, с родной литературой.
«Умейте же беречь...» Бунин сумел сберечь и — запечатлеть нетленно. Вот, кто подлинно собиратели России, ее нетленного: наши писатели, и между ними — Бунин, признанный в чужих пределах за дар чудесный. Через нашу литературу, рожденную Россией, через Россией рожденного Бунина признается миром сама Россия, запечатленная в «письменах» — эти слова писателя Ивана Шмелева прозвучали на чествовании Бунина русскими эмигрантами по поводу получения им Нобелевской премии по литературе.
«Россия, запечатленная в «письменах», вставала со странниц эмигрантских произведений И. Бунина. Во Франции был написан роман «Жизнь Арсеньева», создан последний сборник писателя «Темные аллеи». Этот цикл рассказов воспринимался автором как книга, связанная единством замысла: «Все рассказы... только о любви, о ее «темных» и чаще всего мрачных и жестоких аллеях». Действительно, каждый рассказ — своеобразная зарисовка событий русской жизни, событий, которые как бы заново воспринимаются и переживаются героями. Лирическая память о них позволяет писателю расширить границы художественного времени и пространства, отчетливее увидеть прошлое и настоящее, прояснить многочисленные реминисценции.
Вопросы и задания
Вспомните прочитанный вами рассказ «Темные аллеи». Какие литературные реминисценции приходят вам на память? В чем состоит их художественная функция?
Какой «чужой текст» звучит в рассказе «Чистый понедельник»? Попытайтесь объяснить его функцию.
Дайте трактовку названия рассказа. Помогает ли понять его фольклорная реминисценция— отзвук пословицы «Не все коту масленица»? (Чистый понедельник знаменует собой конец Масленицы.)
«Трагедия несостоявшейся любви». Рассказ «Чистый понедельник» вызвал к жизни многочисленные интерпретации,
но все исследователи сходятся в одном: он построен на контрасте. Его герои Он и Она не имеют имен, тогда как текст пестрит именами собственными. В облике Москвы, города, где разворачиваются события, тоже подчеркнута двойственность, сочетание на первый взгляд несочетаемого: «Странный город! — говорил я себе, думая об Охотном ряде, об Иверской, о Василии Блаженном. — Василий Блаженный — и Спас-набору, итальянские соборы — и что-то киргизское в остриях башен и кремлевских стенах...»
На страницах рассказа словно борются стихии света и тьмы, тепла и холода. И все это находит свое воплощение в характере героини, в которой сочетается подлинный интерес к древнему искусству и участие в капустниках Художественного театра, ее «включенность» в современную богемную жизнь и приверженность строгой старине. Героиня оказывается наделенной исторической памятью, в которой сопряжены образы разных эпох. В ее портрете подчеркнута «восточная» («темная») красота и «тихий свет», она словно воплощает в себе разные миры, разные культуры, разные традиции. В чем же видит писатель истинную причину таких противоречий? Безусловно, в «беспочвенничестве» эпохи и в особенностях истинно русской души, которой наделена героиня. Так, все настойчивей начинает звучать на страницах рассказа мысль писателя о подсознательных или осознаваемых связях каждого человека с прошлым, мысль о том, что в каждом человеке жива «память веков», память поколений, которая движет его дурными и хорошими поступками, определяет его эмоции, побуждения, склонности. «Из нас, как из дерева, — и дубина, и икона, — в зависимости от обстоятельств, от того, кто это дерево обрабатывает: Сергий Радонежский или Емелька Пугачев» — так написал Бунин. Отсюда— «шаткость», «двойственность» характера героини и его трагичность, сложность выбора пути.
И вновь по контрасту удивительно светлый и чистый финал: «Я почему-то очень внимательно посмотрел на них. И вот одна из идущих посередине вдруг подняла голову, крытую белым платком, загородив свечку рукой, устремила взгляд темных глаз в темноту, будто как раз на меня... Что она могла видеть в темноте, как могла почувствовать мое присутствие? Я повернулся и тихо вышел из ворот».
Вопросы и задания
Рассказ прочитан и осмыслен, и, безусловно, у вас сложилась своя интерпретация этого маленького шедевра. Мы же предлагаем вам познакомиться с мнением профессиональных читателей. Кто из них, на ваш взгляд, точнее постиг авторский замысел? Кто ближе вашему пониманию рассказа?
А. Майкова: «Литература XX века опровергает традиции, как и история. Автор не дает этической оценки описываемых событий напрямую. Но он помещает историю «странной любви» безымянных героев в исторически-конкретную обстановку московской жизни 10-х годов XX века, и трагедия несостоявшейся любви предваряет в сознании читателя трагедию страны.
В рассказе Бунина художественный принцип антитезы становится и средством психологической характеристики, и объяснением социальной трагедии России в эпоху войн и революций. Героиня, как и вся Россия, мечется между двумя крайностями: аскезой и роскошью, гражданской пассивностью и радикализмом, не видя середины, подвластна силам бессознательных проявлений своей души; герой также поглощен своими чувствами и также болен праздностью, находясь во власти бессознательного. Молодые, здоровые, хорошие люди уходят от реальности, которая вскоре уничтожит их самих. И в этом не только их личная трагедия, но и трагедия всеобщая».
Л.Долгополов: «Двойственность ее (героини. — Авт.) облика прямо соотносится Буниным с двойственностью облика страны, России; впечатление, получаемое от этих двух образов-символов, однопланово. Облик героини и облик страны синтезируются, почти сливаются, взаимно поясняя и дополняя друг друга. Образуется как бы единый символ, в котором слиты черты личные, индивидуальные и общие, национальные и даже шире — национально-исторические. Двойственность героини, объединение в ее облике... черт западных и восточных, европейских и азиатских дает где-то в середине рассказа резкий и неожиданный... уклон в сторону древней Руси. Выявляется как бы третья сторона ее облика, выступает на сцену третья сила: она и оказывается в конечном итоге главной, основной... Как только мы переведем бунинские образы в план символически-иносказательный, расширительный, искусственность исчезает, ее место заступает нравственно-историческая концепция, касающаяся судьбы не одного человека, а страны в целом...
«Чистый понедельник» — рассказ не только об отдельном человеке и не только об испепеляющей любовной страсти. Это рассказ и о России — о ее дореволюционном настоящем и возможном, желаемом будущем».
Ю. Мальцев: «Л. Долгополов дает остроумную, но малоубедительную интерпретацию этого рассказа. По его мнению, героиня «Чистого понедельника» есть символ Руси (не России, а исконной, допетровской подлинной древней Руси), в своих национальных глубинах чуждой революционному хаосу, сочетающей в себе страстность Востока с классической ясностью Запада. Здесь Бунин якобы выражает свою новую концепцию России и ее иного пути, бывшего возможной альтернативой революции и, быть может, еще не окончательно потерянной для России.
Но символы у Бунина никогда не поддаются прямой расшифровке, они помещаются совсем на другом, неинтерпретируемом уровне. Прямолинейная их расшифровка всегда надуманна, ибо чужда самой поэтике Бунина. В этом рассказе, действительно, явно ощущается многозначительность образа, но он непрозрачен в своей глубине, как сама жизнь».