Я одна с моей большой любовью К собственной моей душе.
М. И. Цветаева
«С этой безмерностью в мире мер». Войти в художественный мир Цветаевой трудно, подчас невозможно, не понимая его первооснов. О них поэт (не поэтесса!) однажды сказала так: «Пушкин был мой первый поэт, и моего первого поэта — убили... С тех пор... я поделила мир на поэта — и всех, и выбрала поэта». К сказанному можно добавить, что поэтом стала сама, точнее — не стала, а изначально была, ощущала всем своим существом себя поэтом и поэта в себе. Поэтическим взглядом смотрела на мир и создавала мир, по поэтическим законам превращая быт — в бытие. Пример тому — дневниковый очерк «Чердачное» и стихотворение «Чердачный дворец мой, дворцовый чердак!..».
Чердачный дворец мой, дворцовый чердак!
Взойдите. Гора рукописных бумаг...
Так. — Руку! — Держите направо, —
Здесь лужа от крыши дырявой.
Теперь полюбуйтесь, воссев на сундук,
Какую мне Фландрию1 вывел паук.
Не слушайте толков досужих,
Что женщина — может без кружев!
Ну-с, перечень наших чердачных чудес:
Здесь нас посещают и ангел, и бес,
И тот, кто обоих повыше.
Недолго ведь с неба — на крышу!
Вам дети мои — два чердачных царька,
С веселою музой моею, — пока
Вам призрачный ужин согрею —
Покажут мою эмпирею.
— А что с Вами будет, как выйдут дрова?
— Дрова? Но на то у поэта — слова
Всегда — огневые — в запасе!
Нам нынешний год не опасен...
От века поэтовы корки черствы,
И дела нам нету до красной Москвы!
Глядите: от края — до края —
Вот наша Москва — голубая!
А если уж слишком поэта доймет
Московский, чумной, девятнадцатый год, —
Что ж, — мы проживем и без хлеба!
Недолго ведь с крыши — на небо.
1 Фландрия — провинция Бельгии, издавна славящаяся производством кружев.
Это то, что воплощено в стихах. А что на самом деле? Или, может быть, на самом деле — именно то, что в стихах: «Не знаю, нужны ли вообще подстрочники к стихам: кто — когда — с кем — где — при каких обстоятельствах и т. д. — жил. Стихи быт перемололи и отбросили...» Действительно, дневниковым очерком эти стихи не прокомментируешь. «Живу с Алей и Ириной (Але 6 л., Ирине 2 г. 7 мес.) в Борисоглебском пер., против двух деревьев, в чердачной комнате, бывшей Сережиной. Муки нет, хлеба нет, под письменным столом фунтов 12 картофеля, остаток от пуда, «одолженного» соседями, — весь запас!..
Мой день: встаю — верхнее окно еле сереет — холод — лужи — пыль от пилы — ведра — кувшины — тряпки — везде детские платья и рубашки. Пилю. Топлю. Мою в ледяной воде картошку, которую варю в самоваре... Самовар ставлю горячими угольями, которые выбираю тут же из печки...
В 10 ч. день окончен. Иногда пилю и рублю на завтра. В 11ч. или в 12 ч. я тоже в постель. Счастлива лампочкой у самой подушки, тишиной, тетрадкой, папиросой, иногда — хлебом.
Пишу скверно, тороплюсь...
Не записала самого главного: веселья, остроты мысли, взрывов радости при малейшей удаче, страстной нацеленности всего существа — все стены исчерканы строчками стихов и NB! для записной книжки...
Но жизнь души — Алиной и моей — вырастает из моих стихов — пьес— ее тетрадок». Это фрагмент из «Чердачного», но даже в нем, очерке-зарисовке быта, подчеркнуто: главное — жизнь души, ибо творчество, как считает поэт, «роман с собственной душой».
Цветаева единственно существенными признает закономерности той действительности, которая преображена поэзией, творчеством. Именно поэтому в эмиграции она продолжает отстаивать свое право на вторую, преображенную искусством реальность и в очерке о М. Волошине «Живое о живом», и в эпистолярном романе с Б. Пастернаком, с которым была едва знакома, и свое право считаться адресатом любовных стихов Мандельштама. Такая зависимость от собственных гиперболических чувств практически невыносима — иногда для других и всегда для себя самой. Отсюда — ощущение своей «безмерности в мире мер», своей обреченности на изгнанничество, так как оно само по себе, вместе с избранничеством, удел поэта. Отсюда в стихотворении «О, слезы на глазах!..» из цикла «Стихов к Чехии» неожиданное и ожидаемое разочарование в мире, во всем:
Отказываюсь — быть.
В Бедламе нелюдей
Отказываюсь — жить
С волками площадей.
Отказываюсь — выть...
С акулами равнин
Отказываюсь плыть —
Вниз — по теченью спин...
«Отказываюсь — быть» — эти слова уже давно стали своеобразным девизом Цветаевой и нашли свое эстетическое воплощение в произведениях, созданных в эмиграции, — «Поэме Горы» и «Поэме конца». Они написаны под влиянием разлуки с Константином Родзевичем, разлуки неизбежной для Цветаевой, потому что она — поэт и не может жить без «сонмов, снов, крылатых коней»:
Жизнь свою — как карту бьем!
Страстные, не быть упорствуем.
Наравне с медвежьим рвом
И двенадцатью апостолами...
«Поэма Горы», 1924
Но отрицание, разрушение — это черты авангарда. Уникальность же Цветаевой в том, что она нашла точку соединения традиции и новаторства, «меры» и «безмерности» и оказалась вне групп, вне пристрастий как политических, так и эстетических. Быть самой собою, ни у кого ничего не заимствовать, не подражать, не подвергаться влияниям — такою Цветаева была в России, такою осталась и в эмиграции:
Ибо мимо родилась
Времени! Вотще и всуе
Ратуешь! Калиф на час:
Время! Я тебя миную.
«Хвала времени», 1923
Вопросы и задания
Прочитайте стихотворения из цикла «Лебединый стан». О лирическом герое или лирической героине можно говорить применительно к этим стихам? Ответ обоснуйте.
Прочитайте стихотворения из цикла «Поэт» (1923), «Стол» (1934). Кому или чему противопоставляет себя поэт?
Одна из самых главных тем поэзии Цветаевой — тема любви. И здесь та же сила, искренность, безграничность чувства, разрывающего стихотворную форму. Но передать это голосом весьма и весьма непросто. Подготовьте выразительное чтение стихотворения «Вчера еще в глаза глядел...». Какое слово является эмоциональным и смысловым центром строки, строфы? Как выделить его голосом? Будет ли меняться ваш тон в процессе чтения?
«Невосстановимо хлещет стих». Современники вспоминали, что Марина Цветаева никогда «не объясняла» свои стихи, просто читала их по нескольку раз, пока смысл не становился понятен слушателю. Отсюда вполне естественное внимание к звуковому («Пишу исключительно по слуху») оформлению стиха: его метрике, строфике, фонике и рифмам. Дочь Цветаевой Ариадна Эфрон вспоминает: «Добиваясь точности единства смысла и звучания, страницу за страницей исписывала столбцами рифм, десятками вариантов строф, обычно не вычеркивая те, что отвергала, а — подводя под ними черту, чтоб начать новые поиски...» «Слово Цветаевой всегда свежее, незахватанное, и оно всегда прямое, предметное, конкретное, не содержит никаких посторонних смыслов, а значит только то, что значит: вещи, значения, понятия. Но у него есть своя важная особенность: это слово-жест, передающее некое действие, — своего рода речевой эквивалент душевного и, если угодно, физического жеста» (Б. Орлов). Чтобы выделить слово, Цветаева, повинуясь интонации, безжалостно рвет строку на отдельные слова:
Рябину
Рубили
Зорькою.
Рябина —
Судьбина
Горькая.
Рябина —
Седыми
Спусками...
Рябина!
Судьбина
Русская.
1934
Ритмическая схема стихотворения выдержана очень строго: первые две строки — ударение на первом слоге, третья — на втором; она соблюдается на протяжении всех двенадцати строк. Обратите внимание: смещение ударения происходит на стыке слов, которые оказываются в предложении наиболее тесно связанными («Рубили // Зорькою... Судьбина // Горькая... Седыми // Спусками... Судьбина // Русская»). На первый взгляд разрывать эти словосочетания также противоестественно, как и рвать на части одно слово. Но о чем идет речь в стихотворении? О поломанной, «срубленной» судьбе: ломается рябина (а этот образ в лирике Цветаевой очень символичен). Ломается ритм, ритм подчиняется смыслу, он служит ему, помогает создать то, что называется содержанием поэтического произведения.
Е. Г. Эткинд приводит еще один очень выразительный пример: «У той же Цветаевой, — пишет исследователь, — в стихотворении «Читатели газет» (1935)— о пассажирах парижского метро, упивающихся чтением пустопорожних газетных столбцов, газетными сплетнями и сенсациями:
Кача — «живет с сестрой» — ются — «убил отца!»
Качаются — тщетой
Накачиваются.
И в конце этого стихотворения — опять слово, разорванное на две части:
Стою перед лицом —
Пустее места — нет! —
Так значит — нелицом
Редактора газетной нечисти».
Такой перенос части предложения на следующую строку, когда граница между стихами разрывает сильную синтаксическую связь — характерная черта цветаевской поэзии. Такое членение строки создает неповторимую интонацию. «Марина часто начинает стихотворение с верхнего «до», говорила Анна Ахматова», — пишет Иосиф Бродский и продолжает мысль своей великой современницы: «Таково было свойство ее голоса, что речь почти всегда начинается с того конца октавы, в верхнем регистре, на его пределе, после которого мыслимы только спуск или, в лучшем случае, плато. Однако настолько трагичен был тембр ее голоса, что он обеспечивал ощущение подъема при любой длительности звучания.
Ритм стихов ломается под напором половодья чувств. Намеченным штрихом образ резко сменяется новым, подчиняясь лишь внутренней музыке. А истоки этой музыки — в народной песне:
Наконец-то встретила
Надобного — мне:
У кого-то смертная
Надоба — во мне.
Что для ока — радуга,
Злаку — чернозем —
Человеку — надоба
Человека — в нем...
«Наконец-то встретила...»,
1936
Вопросы и задания
Вы, наверное, уже поняли, что Цветаева создала свой неповторимый стиль, изменила даже привычный синтаксис, «лишила» многие фразы глаголов. Но как это сказывается на интонации стихотворения? Как заставляют читать его многочисленные тире? Поразмышляйте над этими вопросами, работая над стихотворением «Рассвет на рельсах» (1922).
В воспоминаниях Ариадны Эфрон есть рассказ о том, как Марина Цветаева читала своему мужу Сергею Эфрону, в прошлом офицеру Добровольческой армии, стихотворения из цикла «Лебединый стан». «Это было не совсем так, Мариночка...» — «Что же было?» — «Была самоубийственная и братоубийственная война, которую мы вели, не поддержанные народом...» — «Но были и герои?» — «Были. Только вот народ их героями никогда не признает. Разве что когда-нибудь — жертвами». — «Но как же вы...вы, Сереженька?..» — «А так: сел не в свой состав и заехал черт знает куда... Обратно, Мариночка, только пешком— по шпалам, всю жизнь...» Как вы думаете, можно ли считать стихотворение «Рассвет на рельсах» своеобразным продолжением этого диалога?
«России меня научила революция». Так передает слова матери Ариадна Эфрон, пытаясь объяснить, откуда в творчестве поэта, выросшего на русской классике и «вспоенного романтизмом», вдруг— «лубок, былина, частушка, заплачка и плясовая». Это и верно и неверно. Действительно, с народной Россией Цветаева столкнулась в послереволюционных переполненных вагонах, когда ездила под Москву в надежде раздобыть пропитание себе и детям. Но познание России, ее обретение происходило в эмиграции, той самой, которая Родину отняла:
С фонарем обшарьте
Весь подлунный свет.
Той страны на карте —
Нет, в пространстве — нет.
Выпита как с блюдца:
Донышко блестит!
Можно ли вернуться
В дом, который — срыт?
Обретение происходило в страдании, в боли («Я любовь узнаю по боли...»), а боль была мучительна и желанна, потому что рождала стихи.
Вопросы и задания
В 1934 году Цветаева создает стихотворение «Тоска по родине! Давно...», ставшее хрестоматийным. Сопоставьте две интерпретации стихотворения, данные разными исследователями. Кто из них, на ваш взгляд, прочитал это стихотворение «точнее», ближе к авторскому замыслу? Укажите сильные и слабые позиции предложенных точек зрения. Подумайте, чего больше в этих высказываниях, общего или различного.
И.Дубровина: «И в знаменитом своем размышлении «Тоска по родине! Давно...» Цветаева говорит все о том же, о неизбывном ощущении родной земли. Точнее сказать — это даже не размышление, это поэтическое нагромождение эмоций, в котором и вывод делается не «умственный», не рациональный, а речь идет об органике самого чувства родины, о невозможности ее забыть... Сама художественная организация речи здесь строится по способу «доказательства от противного», что создает атмосферу напряженной экспрессии: поэт спорит с воображаемыми оппонентами. Сначала дается множество поэтических возражений тем, кто постоянно говорит о ностальгии, которая называется автором «давно разоблаченной морокой». И лишь в финале («под занавес») возникает нечто совсем другое, противоположное: авторское же, цветаевское опровержение этих аргументов... Только две строчки и многоточие — но все аргументы против тоски по родине рухнули. Многоточие здесь художественно значимо: кажущаяся недосказанность становится открытым финалом, уводящим в бесконечность. Победила любовь — нескончаемая, навсегда... Взволнованное перечисление, нагнетание житейских ситуаций, в которых поэт всегда одинок, чужд всем, постоянные вариации мотива «мне все равно, и все едино» выявляют важное для Цветаевой понимание «особенности» поэта среди остальных людей в обыденном мире... то, что поэт носит в себе, в своем «единоличье чувств», никогда не уйдет от него. Таково, по Цветаевой, и ощущение родины. «Родина не есть условность территории, а непреложность памяти и крови. Не быть в России, забыть Россию — может бояться лишь тот, кто Россию мыслит вне себя. В ком она внутри — тот потеряет ее лишь вместе с жизнью...»1
О том же говорит нам и стихотворение «Тоска по родине! Давно...».
А.Саакянц:. «...оно— в любом цветаевском сборнике. Зачитано,
заезжено, сделано хрестоматийным. И по нашему убеждению, не понято до конца. Воспринимается оно примерно по такой упрощенной схеме: сначала поэт утверждает, что он всюду посторонний, что ему все безразлично и чуждо; однако завершающие строки последней строфы опровергают сказанное, якобы побуждая читать стихотворение «наоборот»... при виде рябины, значит, пробуждается тоска по родине, и поэт напрасно старался обмануть себя.
Понимать это стихотворение в таком смысле — значит, упрощать, даже искажать его смысл, превратить великое творение в частный случай.
Рябина. В цветаевской лирике этот образ появился давно... Итак, день рожденья, осененный горькой ягодой. И предчувствие горького будущего дочери2.
И «горечь рябиновая» в чешских «Деревьях». Наконец, в стихотворении, предшествующем «Тоске по родине! Давно...»: «Рябину // Рубили // Зорькою...»
1 Исследовательница цитирует слова М. И. Цветаевой.
2 Исследовательница имеет в виду строки из стихотворения 1918 года: «— Сивилла! — Зачем моему // Ребенку — такая судьбина? // Ведь русская доля — ему... //И век ей: Россия, рябина...»
Можно ли яснее? Безразличие к миру и к своему в нем существованию, выраженное в предшествующих строках, при видении рябинового куста сменяется обжигающей горечью. Горечью своего рождения в мир, своей «вытолкнусти» из круга людей, сиротства в «жизни, как она есть». Но эта горечь — врожденная, данная поэту в колыбель, сопровождающая его на всех дорогах жизни. Рябина — символ этого мироощущения, его овеществленность. И увидев на дороге куст рябины, поэт не проникается ностальгией. Дело здесь в другом, — и об этом ясно сказано в стихотворении:
Остолбеневши, как бревно,
Оставшееся от аллеи,
Мне все — равны, мне всё — равно,
И, может быть, всего равнее —
Роднее бывшее — всего.
Всего роднее — бывшее (если сказать прозой). Да Марина Цветаева только и живет под этим постоянным знаком: бывшего, минувшего, невозвратного.
Тоска по родине? По родной земле? По кусту рябины на ней? Нет; погружение в свою душу, в ее истоки, в прародину своего «я».
А родина... Еще и еще раз повторим вместе с поэтом: «Родина не есть условность территории...»
Можно ли тосковать по тому, что есть твоя неотъемлемая часть? Твое родиночувствие?»