Только мы называем это утробностью, а я там назвал это легким дыханием. Такая наивность и легкость во всем: и в дерзости, и в смерти и есть «легкое дыхание».
Г. Кузнецова. Грасский дневник (запись разговора с Буниным от 28 мая 1929 года)
Смысл названия. Создавая свои произведения, И. А. Бунин словно стремился вернуть русской литературе ее «драгоценнейшие черты: глубину, серьезность, простоту, благородство, прямоту», «заставлял» читателя увидеть и осознать то настоящее, что способно открыться только перед лицом неизбежно надвигающейся старости или даже смерти.
«Историческая память» Бунина как будто слоится, разные временные пласты накладываются друг на друга, события окутываются белесоватой дымкой прошлого. Таковы только прочитанные вами «Антоновские яблоки» и «Господин из Сан-Франциско», давно известные «Темные аллеи». Такова трагическая история Оли Мещерской, героини «Легкого дыхания», история, которая на глазах читателя удаляется, превращается в бледное воспоминание классной дамы, что ходит на могилу Оли, и, наконец, истончается в легкое дыхание, рассеянное в мире, в облачном небе, «холодном осеннем ветре».
«Легкое дыхание», как справедливо полагают исследователи, один из самых чарующих и загадочных рассказов Бунина. Его блистательный анализ был предложен известным психологом, занимающимся проблемами художественного творчества, Л. С. Выготским. Анализ рассказа исследователь начал с названия, которое, по его мнению, и является своеобразной доминантой повествования и «определяет собой все построение рассказа»: «Легкое дыхание! А ведь оно у меня есть, — ты послушай, как я вздыхаю, — ведь, правда, есть?» Мы как будто слышим самый вздох, и в этом комически звучащем и в смешном стиле написанном рассказе мы вдруг обнаруживаем совершенно другой его смысл, читая заключительные катастрофические слова автора: «Теперь это легкое дыхание снова рассеялось в мире, в этом облачном небе, в этом холодном весеннем ветре...» Эти слова как бы замыкают круг, сводя конец к началу... Автор как бы говорит заключительными словами, резюмируя весь рассказ, что все то, что произошло, все то, что составляло жизнь, любовь, убийство, смерть Оли Мещерской, — все это, в сущности, есть только одно событие, — это легкое дыхание снова рассеялось в мире, в этом облачном небе, в этом холодном весеннем ветре. И все прежде данные автором описания могилы, и апрельской погоды, и серых дней — все это вдруг объединяется, как бы собирается в одну точку, включается и вводится в рассказ: рассказ получает вдруг новый смысл и новое выразительное значение — это не просто русский уездный пейзаж, это не просто просторное уездное кладбище, это не просто звон ветра в фарфоровом венке, — это все рассеянное в мире легкое дыхание, которое в житейском своем значении есть все тот же выстрел, все тот же Малютин, все то ужасное, что соединено с именем Оли Мещерской». Однако, как отмечает далее исследователь, «это рассказ не об Оле Мещерской, а о легком дыхании; его основная черта — это то чувство освобождения, легкости, отрешенности и совершенной прозрачности жизни, которое никак нельзя вывести из самих событий, лежащих в его основе».
Эти мысли были высказаны Л. Выготским в 1965 году в книге «Психология искусства». Даже сейчас, спустя почти полвека, они вызывают нешуточные споры. Во-первых, исследователи во многом не соглашаются с такой однозначной трактовкой названия рассказа, справедливо полагая, что в тексте «легкое дыхание» служит обозначением одного из слагаемых женской красоты. («Я... прочла, какая красота должна быть у женщины».) Безусловно, даже принятие такого кодекса красоты говорит о душевной ущербности героини. Однако в рассказе нет никакого нравственного суда над Олей Мещерской: страстное жизнелюбие главной героини очень но душе повествователю. Ему по душе также и та гармония, которая воцаряется в душе героини, когда она ощущает свое единство с миром, с природой, с собственной душой: «Я была так счастлива, что одна! Я утром гуляла в саду, в поле, была в лесу, мне казалось, что я одна во всем мире, и я думала так хорошо, как никогда в жизни. Я и обедала одна, потом целый час играла, под музыку у меня было такое чувство, что буду жить без конца и буду так счастлива, как никто».
«Быть предельно живым — значит быть предельно обреченным, — заметил однажды современный литературовед С. Вайман. — Такова ужасающая истина бунинского мироощущения». Как видно, приведенные выше комментарии лишь развивают отдельные положения, выдвинутые Л. С. Выготским. Собственно расхождения между ним и современными исследователями начинаются тогда, когда речь заходит о причинах несостоявшейся жизни Оли Мещерской. Оппоненты Выготского склонны видеть их в бездуховности существования, в отсутствии нравственно-этических норм и приводят в доказательство разговор в кабинете начальницы, историю с казачьим офицером, а самое главное — историю классной дамы, которая сначала хотела посвятить себя брату, «ничем не замечательному прапорщику», потом вообразила себя «идейной труженицей» и, наконец, нашла себя в исступленном служении памяти своей воспитанницы.
Вопросы и задания
Мы предлагаем вам присоединиться к спору исследователей, но прежде познакомьтесь еще с двумя мнениями: Ю. Мальцев: «Никто из критиков не обратил внимания на ключевое слово в последней фразе рассказа: «Теперь это легкое дыхание снова рассеялось в мире...» Этот чудный цветок расцвел, погиб и еще не раз будет расцветать снова, вечно новый и вечно тот же, как то небо и тот весенний ветер, в которых растворилось дыхание Оли Мещерской, растворилось, потому что оно — органичная часть общей стихии».
Л. Смирнова: «Ведь Оля действительно обладала легким, естественным дыханием — жаждой какой-то особенной, неповторимой судьбы, достойной только избранных. И совсем не случайно об этой ее заветной мечте сказано «под занавес», сразу после сообщения о скучных выдумках и самоубеждениях классной дамы. Олино внутреннее горение неподдельно и могло вылиться в большое чувство... Если бы не бездумное, легкомысленное порхание по жизни, не примитивное представление о счастье, не пошлое окружение».
О композиции рассказа. Возможно, выполняя предложенное задание, вы не пришли к однозначному выводу, а может быть, еще больше запутались в своих мыслях. Мы постараемся вам помочь разобраться в прочитанном и для этого обратимся к композиции рассказа. Один из исследователей справедливо заметил, что оригинальность композиции «Легкого дыхания» состоит как раз в том, что она исключает всякий интерес к сюжету как таковому. Действительно, повествование начинается с финала жизни Оли Мещерской, с описания ее могилы и заканчивается, по существу, тем же. Автор-повествователь переносит действие рассказа из прошлого в настоящее, смешивая два плана повествования, вводя в ткань художественного текста отрывки из дневника Оли Мещерской, строя отдельные фрагменты текста по контрасту: настоящее — прошлое, веселое — грустное, живое — мертвое. Начинается рассказ как эпитафия, «эпитафия девичьей красоте», по меткому выражению К. Г. Паустовского. Перед глазами читателей мелькают, как кадры хроники, безрадостные картины убогой провинциальной жизни, появляются и исчезают немногочисленные герои, и постепенно на страницах произведения встает иной мир, мир, враждебный красоте, и возникает «рассказ совсем о другом: об обреченности красоты и молодости на гибель» (Ю. Мальцев).
Вопросы и задания
Сопоставьте рассказ «Легкое дыхание» со стихотворениями «Свет незакатный», «Эпитафия» И. Бунина. Составьте композиционный план рассказа. Подумайте, что бы изменилось, если эпизод убийства стал центром повествования.
«Отказались от нас наши древние заступники». В своих воспоминаниях о Чехове Бунин сочувственно цитирует высказывание одного из современных ему критиков: «...главное, невидимо действующее лицо в чеховских пьесах, как и во многих других его произведениях, — беспощадно уходящее время». С полным правом эти слова можно отнести и к творчеству самого писателя. Присутствие этого «невидимо действующего лица» ощущается во всех рассказах Бунина, с этих позиций писатель оценивает господина из Сан-Франциско, братьев (из одноименного рассказа) и других героев своих произведений.
Что же противопоставляет Бунин быстро текущему времени? Где и когда, по мысли писателя, человек может осуществить себя, раскрыться целиком? Об этом размышляет писатель на страницах более поздних произведений. Об этом его рассказ «Косцы», написанный в изгнании, но мы поговорим о нем на страницах этого раздела, ибо это произведение — ключ ко всему, что написано «после России».
В этом рассказе писатель вновь обращается к прошлому, к теме памяти. Но прошлое видится герою-повествователю в преображенном виде, поэтически осознаваемое прошлое как норма, как идеал жизни противопоставляется суетному и скудному настоящему. «Это было давно, это было бесконечно давно, потому что та жизнь, которой мы все жили в то время, не вернется уже вовеки» — с этих слов начинается повествование. В чем же видит писатель прежнюю жизнь? В крестьянском пении? В чудном июльском дне? Да, безусловно, но прежде всего в том, что «все мы были дети своей родины и были все вместе и всем нам было хорошо, спокойно и любовно без ясного понимания своих чувств, ибо их и не надо, не должно понимать, когда они есть. И еще в том была (уже совсем не сознаваемая нами тогда) прелесть, что эта родина, этот наш общий дом была — Россия и что только ее душа могла петь так, как пели косцы в этом откликающемся на каждый их вздох березовом лесу».
Рассказ построен как развернутый лирический монолог на тему России. Отправной точкой авторских размышлений о судьбах родины становится песня косцов, которая берется «как некая высшая точка, как некий символ всего святого и чистого, что есть в русской душе, как нечто идеальное, что позволяет резче противопоставить этому идеальному страшные... черты реальности» (О. Михайлов). В этом произведении отчетливо звучит мотив конца («...настал предел Божьему прощению»), мотив, постоянно встречающийся на страницах произведений, созданных в эмиграции.