(1889 - 1966)
И никакого розового детства...
Веснушечек, и мишек, и игрушек,
И добрых теть, и страшных дядь, и даже
Приятелей средь камешков речных.
Себе самой я с самого начала
То чьим-то сном казалась или бредом.
Иль отраженьем в зеркале чужом... —
так начала Анна Ахматова одну из «Северных элегий» (1955), в которых подводила жизненные итоги.
Позднее, уже в прозе, она заметит: «Мое детство так же уникально и великолепно, как детство всех детей в мире; со страшными отсветами в какую-то несуществующую глубину, с величавыми предсказаниями, которые все же сбывались, с мгновеньями, которым было суждено сопровождать меня всю жизнь, с уверенностью, что я не то, за что меня выдают, что у меня есть еще какое-то тайное существование и цель» («Мнимая биография», 1964).
Восстанавливая в конце жизни, когда цель давно была найдена и осуществлена, подробности детства, Ахматова делает важное наблюдение: «Детям не с чем сравнивать, и они просто не знают, счастливы они или несчастны» («Мнимая биография»). Но потом, на расстоянии, большинству кажется: да, были счастливы; никогда не были так счастливы, как в детстве.
Анна Андреевна Ахматова родилась в дачном пригороде Одессы 11 (23) июня 1889 года в большой семье отставного капитана, инженера А. А. Горенко. Как часто любила делать, и дату своего рождения она вписала в широкий исторический контекст.
«Я родилась в один год с Чарли Чаплиным, «Крейцеровой сонатой» Толстого, Эйфелевой башней... <...> В это лето Париж праздновал столетие падения Бастилии — 1889. В ночь моего рождения справлялась и справляется древняя Иванова ночь — 23 июня» («Будка», 1957).
Жизнь на юге была недолгой. В 1891 году семья переехала в пригород Петербурга Царское Село, которое стало поэтической колыбелью Ахматовой и навсегда осталось для нее лучшим местом на земле. «Царским положительно отравляешься», — говорил директор Царскосельской гимназии и один из поэтических учителей Ахматовой И. Ф. Анненский. «Мои первые воспоминания — царскосельские: зеленое, сырое великолепие парков, выгон, куда меня водила няня, ипподром, где скакали маленькие пестрые лошадки, старый вокзал и нечто другое, что вошло впоследствии в “Царскосельскую оду”», — писала Ахматова («Коротко о себе», 1965).
В самой «Царскосельской оде» (1961) возникнет более противоречивый образ, в который наряду с поэтическими войдут и прозаические бытовые детали.
Фонари на предметы
Лили матовый свет.
И придворной кареты
Промелькнул силуэт.
Так мне хочется, чтобы
Появиться могли
Голубые сугробы
С Петербургом вдали.
Здесь не древние клады,
А дощатый забор,
Интендантские склады
И извозчичий двор.
На лето Ахматова обычно уезжала в Одессу, к морю, две зимы провела в Киеве, но главные события ее жизни связаны с Царским Селом. В 1900 году она поступила в царскосельскую Мариинскую гимназию (оканчивать гимназию придется уже в Киеве). В 1903 году Анна Горенко познакомилась с начинающим поэтом Николаем Степановичем Гумилевым, годом старше ее. Так начался один из самых драматических литературных романов XX века.
Гумилев влюбился в красавицу-гимназистку, много лет ухаживал за ней, посвящал ей многочисленные стихотворения, превращая в русалку, царицу, Беатриче. Ахматова, наконец, приняла предложение, но счастливой семейной жизни не получилось.
«26 апреля 1910 я вышла замуж за Н. С. Гумилева. Венчались мы за Днепром в деревенской церкви. В тот же день Уточкин летал над Киевом и я впервые видела самолет», — легко объединит Ахматова событие в личной жизни и одну из эффектных деталей наступающего технического века.
Вскоре муж и жена словно обменялись печальными стихами, главным мотивом которых оказывается непонимание, неоправдавшееся ожидание.
Через пол года после свадьбы, 9 ноября 1910 года в том же Киеве Ахматова сочинит редкое для себя нерифмованное стихотворение «Он любил...»:
Он любил три вещи на свете:
За вечерней пенье, белых павлинов
И стертые карты Америки.
Не любил, когда плачут дети,
Не любил чая с малиной
И женской истерики.
...А я была его женой.
В следующем году и Гумилев напишет стихи, в которых жена предстанет еще в одном облике:
Из логова змиева,
Из города Киева,
Я взял не жену, а колдунью.
А думал — забавницу,
Гадал — своенравницу,
Веселую птицу-певунью.
Покликаешь — морщится,
Обнимешь — топорщится,
А выйдет луна — затомится,
И смотрит, и стонет,
Как будто хоронит
Кого-то, — и хочет топиться.
(«Излогова змиева», 1911)
Гимназическая подруга Ахматовой через много лет сделала сравнительное жизнеописание двух характеров.
«Конечно, они были слишком свободными и большими людьми, чтобы стать парой воркующих “сизых голубков”. Их отношения были скорее тайным единоборством. С ее стороны — для самоутверждения как свободной от оков женщины; с его стороны — желание не поддаться никаким колдовским чарам, остаться самим собою, независимым и властным... над этой, вечно, увы, ускользающей от него женщиной, многообразной и не подчиняющейся никому» (В.С.Срезневская. «Дафнис и Хлоя»).
Рядом оказались не просто два сложных человека, но два очень разных, трудно совместимых поэта. Ахматова вспоминала, что первое («чудовищное») стихотворение написала в 11 лет. Ее первую публикацию в издаваемом им самим парижском журнале осуществил в 1907 году Гумилев (она была подписана: Анна Г.). В литературных кругах ее некоторое время воспринимали всего лишь как жену своего мужа, Анну Гумилеву, подражательную сочинительницу. «Какой густой романтизм!» — иронически заметил известный символист Вяч. Иванов, прослушав ее стихи, после чего Гумилев предложил ей бросить писать и заняться танцами («Ты такая гибкая»). Но она стремилась к иному: чтобы ее знали и ценили саму по себе, как оригинального поэта (она не любила слова «поэтесса»).
В 1911 году, вернувшись из африканского путешествия, Гумилев прослушал новые стихи жены (их уже было написано несколько сотен) и сказал: «Ты — поэт. Надо делать книгу».
Книга «Вечер» вышла в 1912 году тиражом 300 экземпляров. В ней было всего 46 стихотворений. На обложке стоял уже знакомый читателям по журнальным публикациям псевдоним Анна Ахматова. Его происхождение связано с семейной легендой: «Моего предка хана Ахмата убил ночью в его шатре подкупленный убийца, и этим, как повествует Карамзин, кончилось на Руси монгольское иго». Фамилию своей прабабки, татарской княжны Ахматовой, Анна Гумилева-Горенко и сделала своим «литературным именем».
Поэт И. А. Бродский оценил его как первое значительное литературное произведение.
«Пять открытых “А” (Анна Ахматова) завораживали, и она прочно утвердилась в начале русского поэтического алфавита. Пожалуй, это была ее первая удачная строка, отлитая акустически безупречно, с “Ах”, рожденным не сентиментальностью, а историей. Выбранный псевдоним красноречиво свидетельствует об интуиции и изощренном слухе семнадцатилетней девочки» («Скорбная муза», 1982).
Через два года появилась еще одна маленькая книжка — «Четки» (1914). Чуть менее ста стихотворений сделали Ахматову знаменитой. Ее заметили все — от А. Блока до молодых подражательниц-ахматовок, сходно одевавшихся, подстригавшихся и сочинявших стихи «под Ахматову». Почти мгновенно возникла антология посвященных ей стихотворений. Из ее портретов можно было составить небольшую выставку.
И чем сильней они меня хвалили,
Чем мной сильнее люди восхищались,
Тем мне страшнее было в мире жить,
И тем сильней хотелось пробудиться,
И знала я, что заплачу сторицей
В тюрьме, в могиле, в сумасшедшем доме,
Везде, где просыпаться надлежит
Таким, как я, — но длилась пытка счастьем.
(«Северные элегии», вторая, 4 июля 1955)
Творчество Ахматовой было воспринято не только как явление еще одного замечательного русского поэта, но и как преодоление символизма, начало новой поэтической эпохи.
«В 1910 году явно обозначился кризис символизма, и начинающие поэты уже не примыкали к этому течению. Одни шли в
футуризм, другие — в акмеизм. Вместе с моими товарищами по “Первому Цеху поэтов” — Мандельштамом, Зенкевичем и Нарбутом — я сделалась акмеисткой», — лапидарно вспоминала Ахматова литературные битвы Серебряного века («Коротко о себе»).
Но Ахматова не просто «сделалась акмеисткой». Ее стихи стали идеальным воплощением и оправданием акмеистской теории, которую разрабатывал главным образом Гумилев.
Первоначально акмеисты, как мы помним, окрестили себя еще и адамистами, ведя свою родословную от библейского Адама. На одном из литературных вечеров того времени сравнение было продолжено. После выступления акмеистов разъяренный бородатый старик «потрясал кулаками и кричал: “Эти Адамы и эта тощая Ева” (то есть я)». Ахматова действительно была акмеистской Евой, словно впервые называя и объясняя мир.
Вскоре в литературные полемики вмешалась история. «В сущности никто не знает, в какую эпоху он живет. Так и мы не знали в начале 10-х годов, что жили накануне первой европейской войны и Октябрьской революции. Увы!»
Выход второго ахматовского сборника совпал с историческим рубежом эпох.
«В марте 1914 года вышла вторая книга — “Четки”. Жизни ей было отпущено примерно шесть недель. В начале мая петербургский сезон начинал замирать, все понемногу разъезжались. На этот раз расставание с Петербургом оказалось вечным. Мы вернулись не в Петербург, а в Петроград, из XIX века сразу попали в XX, все стало иным, начиная с облика города» («Коротко о себе»).
Пытка счастьем в ахматовской жизни закончилась, впереди были совсем иные испытания.
Меня, как реку,
Суровая эпоха повернула.
Мне подменили жизнь.
В другое русло,
Мимо другого потекла она,
И я своих не знаю берегов.
(«Северные элегии», пятая; 1945)
В рецензии на «Четки» тонкий филолог Н. В. Недоброво, друживший с Ахматовой, писал: «При общем охвате всех впечатлений, даваемых лирикой Ахматовой, получается переживание очень яркой и очень напряженной жизни. Прекрасные движения души, разнообразные и сильные волнения, муки, которым впору завидовать, гордые и свободные соотношения людей, и все это в осиянии и в пении творчества... <...>
Способ очертания и оценки других людей полон в стихах Анны Ахматовой такой благожелательности к людям и такого ими восхищения, от которых мы не за года только, но, пожалуй, за всю вторую половину XIX века отвыкли. У Ахматовой есть дар геройского освещения человека» («Анна Ахматова», 1915).
В переломные, катастрофические эпохи возможности «геройского освещения человека», конечно, возрастают, но в то же время труднее проникнуться гордостью за жизнь и увидеть высокое в своих современниках. После революции Ахматова, в отличие от Маяковского или Бунина, делает не политический, а нравственный выбор. Ее позиция: христианские терпение и стойкость; верность культуре и родине, а не той или иной власти; преданность немногим друзьям; выполнение своего главного долга — поэтическое запечатление времени, память о прошлом и предсказание будущего. В эпоху катастроф, измен и предательств, разрушения прежних ценностей ахматовская позиция и поэзия были напоминанием о норме.
Не принимая того, что происходит в России, Ахматова в то же время отвергает для себя возможность разрыва с родиной, эмиграции. Ее принципиальный выбор зафиксирован в стихотворении, написанном осенью 1917 года:
Мне голос был. Он звал утешно,
Он говорил: «Иди сюда,
Оставь свой край глухой и грешный,
Оставь Россию навсегда.
Я кровь от рук твоих отмою,
Из сердца выну черный стыд,
Я новым именем покрою
Боль поражений и обид».
Но равнодушно и спокойно
Руками я замкнула слух,
Чтоб этой речью недостойной
Не осквернился скорбный дух.
Прежняя акмеистская Ева, называющая мир, заговорила как предсказательница Кассандра, героиня греческого мифа, обладавшая даром предвидения, который, однако, не признавали, не ценили окружающие. «Больная, тихая Кассандра», — обратился к Ахматовой О. Э. Мандельштам и тоже выступил в роли предсказателя (о чем Ахматова позднее часто вспоминала):
Когда-нибудь в столице шалой,
На скифском празднике, на берегу Невы,
При звуках омерзительного бала
Сорвут платок с прекрасной головы...
(«Кассандре», 1917)
Послереволюционная эпоха оказалась для Ахматовой временем бесконечных испытаний. Воспевавшая простые радости бытия, она с трудом приспосабливается к новому быту «пещеры» (Е. Замятин). «Это были годы голода и самой черной нищеты», — лаконично скажет она. Современники добавляют дополнительные живописные детали. Ахматова продает селедку из мешка (литературный паек), чтобы купить другие продукты. На улице ее, плохо одетую женщину, принимают за нищую и подают милостыню (дома Ахматова прячет деньги за икону: на черный день).
Но она с гордостью вспоминала и иное — эпизод, отраженный в поздней микроновелле.
Ахматова возвращается из Царского Села в переполненном вагоне. «И вдруг, как всегда неожиданно, я почувствовала приближение каких-то строчек (рифм). Мне нестерпимо захотелось курить. Я понимала, что без папиросы я ничего сделать не могу». Папироса с трудом находится в сумке, но во всем вагоне ни у кого не оказывается спичек. Ахматова выходит из вагона на открытую площадку. «Там стояли мальчишки-красноармейцы и зверски ругались. У них тоже не было спичек, но крупные, красные, еще как бы живые, жирные искры паровоза садились на перила площадки. Я стала прикладывать (прижимать) к ним мою папиросу. На третьей (примерно) искре папироса загорелась. Парни, жадно следившие за моими ухищрениями, были в восторге. “Эта не пропадет”, — сказал один из них про меня» («Искра паровоза», 1962).
Ахматова помнила и то, какие стихи благодаря искрам паровоза были выловлены из воздуха, записаны, включены в книгу:
Не бывать тебе в живых,
Со снегу не встать.
Двадцать восемь штыковых,
Огнестрельных пять.
Горькую обновушку
Другу шила я.
Любит, любит кровушку
Русская земля.
(«Не бывать тебе в живых...»,
16 августа 1921)
Частушка-плач связана со многими трагедиями этих лет.
В 1918 году Ахматова разводится с Н. С. Гумилевым, хотя дружеские отношения между ними сохраняются. Попытка устроить семейную жизнь с ученым В. К. Шилейко, исследователем древневосточных цивилизаций, тоже оказалась недолгой (1918 —1921).
В эти годы окончательно рассыпалась большая семья Горенко. Еще в 1915 году умер отец. Во время революции пропал служивший на Черноморском флоте младший брат Виктор. Ахматова написала о нем стихи: «На Малаховой кургане / Офицера расстреляли. / Без недели двадцать лет / Он глядел на божий свет». Однако офицер остался жив. Письмо от брата из Америки — как будто с того света! — Ахматова получит лишь через тридцать восемь лет, ответит ему еще через семь, за три года до смерти. Больше они никогда не увиделись. Мать Ахматовой оказалась на Сахалине и вскоре умерла.
Смерть Александра Блока Ахматова тоже переживает как личную потерю. В Блоке она видела воплощение лучших черт русской культуры Серебряного века. Позднее Блок предстанет в ее стихах как «памятник началу века», «трагический тенор эпохи». 10 августа 1921 года на похоронах Блока Ахматова узнает об аресте Гумилева. Через несколько дней, 25 августа, за участие в мнимом антисоветском заговоре (его руководителем «назначили» профессора-юриста В. Н. Таганцева) он был расстрелян.
Гумилевым начинается ряд русских поэтов XX века, могилы которых неизвестны. В эти годы Ахматова примеряет трагическую судьбу современников и на себя:
...Оттого, что мы все пойдем
По Таганцевке, по Есенинке
Иль большим Маяковским путем.
(1932)
Тем не менее вопреки всему она продолжает сочинять стихи и издавать новые книги. В 1917 году выходит «Белая стая», третий сборник. В 1921 году — еще две книги: «Подорожник» и «Anno Domini МСМХХ1» < В лето Господне 1921 — лат. >. При этом регулярно переиздавались «Четки», самая популярная ее книга. Затем наступила пауза: Ахматова надолго замолчала, прекратились переиздания и старых книг. «Между 1925 —1939 годами меня перестали печатать совершенно... <...> Тогда я впервые присутствовала при своей гражданской смерти. Мне было 35 лет», — вспоминала Ахматова. Она предполагала, что существовало какое-то тайное партийное постановление, запрещающее печатать ее стихи.
В 1922 году Ахматова выходит замуж за искусствоведа Н. Н. Лунина и поселяется во дворце графа Шереметьева на Фонтанке, который надолго станет ее местом жительства и навсегда — героем ее поэзии. «Фонтанный Дом» — ставит Ахматова рядом с датой многих стихов.
Через тридцать лет, переезжая на другую квартиру, она подведет итог:
Особенных претензий не имею
Я к этому сиятельному дому,
Но так случилось, что почти всю жизнь
Я прожила под знаменитой кровлей
Фонтанного дворца... Я нищей
В него вошла и нищей выхожу...
(«Особенных претензий не имею..",1952)
Здесь, под знаменитой кровлей, Ахматова пережила самые страшные годы.
Эпоха, которую историки советского общества определяют как «Большой террор», а современники называли «ежовщиной» (по имени главного исполнителя Н. И. Ежова, наркома внутренних дел в 1936 —1938 гг.), началась 1 декабря 1934 года после убийства С. М. Кирова. В 1935 —1938 гг. в Советском Союзе были арестованы, осуждены и отправлены в лагеря или расстреляны несколько миллионов человек. Особенно пострадал Ленинград, город трех революций, в котором большевистская власть по-прежнему видела очаг недовольства и вольнодумства. «Понемногу жизнь превратилась в непрерывное ожидание гибели», — вспоминала Ахматова.
В необъятный поток жертв попали друзья и родственники Ахматовой. В мае 1935 года, приехав в Москву, она стала свидетелем ареста О. Э. Мандельштама, соратника по акмеизму и самого близкого в послереволюционные десятилетия человека. В том же году в Ленинграде были арестованы муж Ахматовой Н.Н.Пунин и единственный сын Л. Н. Гумилев, студент исторического факультета университета (он родился в 1912 году). В результате мучительных хлопот (в них Ахматовой помогали М. А. Булгаков и Б. Л. Пастернак) и личного письма Сталину родных через несколько дней выпустили, но потом вновь арестовали. Н. Н. Пунин через несколько лет умер в заключении. Сын — с перерывами на войну и учебу — провел в лагерях пятнадцать лет и вернулся в Ленинград лишь в 1956 году, уже после смерти Сталина и XX съезда КПСС.
Ахматова вела себя как простые русские женщины: стояла в тюремных очередях, писала утешающие письма, собирала посылки с продуктами, книгами и вещами. Однако она была не просто женой и матерью, но — поэтом. Всеобщая трагедия вернула ей голос, прервала долгое молчание.
«...В 1936-м я снова начинаю писать, но почерк у меня изменился, но голос уже звучит по-другому. А жизнь приводит под уздцы такого Пегаса, который чем-то напоминает апокалипсического Бледного коня или Черного коня из тогда еще не рожденных стихов. <...> 1940-й — апогей. Стихи звучат непрерывно, наступая на пятки друг другу, торопясь и задыхаясь...»
Речь здесь идет о поэме (или цикле стихотворений) «Реквием» (1935 —1940). Вопреки возгласам «ликующих, праздно болтающих, обагряющих руки в крови» Ахматова тихим голосом Кассандры высказала трагическую правду о времени:
Это было, когда улыбался
Только мертвый, спокойствию рад.
И ненужным привеском болтался
Возле тюрем своих Ленинград.
И когда, обезумев от муки,
Шли уже осужденных полки,
И короткую песню разлуки
Паровозные пели гудки,
Звезды смерти стояли над нами,
И безвинная корчилась Русь
Под кровавыми сапогами
И под шинами черных марусь.
(«Вступление», ноябрь 1935)
В фантастическом романе Рея Брэдбери «451° по Фаренгейту» изображены люди, наизусть выучившие преданные сожжению великие книги, чтобы позднее, когда это станет возможно, продиктовать их и тем самым восстановить память человечества. Реальная история ахматовского «Реквиема» оказывается сильнее этой фантазии. Сочинив поэму, Ахматова много лет даже не решалась записать ее, но лишь читала верным друзьям с надеждой, что кто-то доживет до лучших времен. Перенести текст на бумагу она отважилась только через четверть века. А публикация на родине появилась почти через полвека (1987).
Великая Отечественная война на какое-то время отодвинула в сторону личные трагедии. Ахматова встречает ее в Ленинграде, только в конце сентября ее вывозят на самолете из осажденного города, до 1944 года она живет в эвакуации в Ташкенте. Одно из ее патриотических стихотворений, позднее вошедших в цикл «Ветер войны», печатает главная партийная газета «Правда»:
Мы знаем, что ныне лежит на весах
И что совершается ныне.
Час мужества пробил на наших часах.
И мужество нас не покинет.
Не страшно под пулями мертвыми лечь,
Не горько остаться без крова, —
И мы сохраним тебя, русская речь,
Великое русское слово.
Свободным и чистым тебя пронесем,
И внукам дадим, и от плена спасем
Навеки!
(«Мужество», февраль 1942)
Даже в этом риторическом, одическом тексте, мало похожем на оригинальные ахматовские стихи, есть важный оттенок мысли. Родина для поэта — не идеологические лозунги, даже не природа, а прежде всего — речь, великое русское слово, которое должен защищать не только поэт, но и каждый человек.
В мае 1944 года Ахматова возвращается в Ленинград, снова поселяется в Фонтанном Доме. С фронта приходит сын, публикуются новые стихи, в апреле 1946 года с огромным успехом проходит совместное с Б. Л. Пастернаком выступление в Колонном зале Дома союзов в Москве, готовятся к публикации сразу две ее книги. Все меняется в один день.
Один идет прямым путем,
Другой идет по кругу
И ждет возврата в отчий дом,
Ждет прежнюю подругу.
А я иду — за мной беда,
Не прямо и не косо,
А в никуда и в никогда,
Как поезда с откоса.
(«Один идет прямым путем...»,
1940)
В августе (снова август!) 1946 года публикуется Постановление ЦК ВКП (б) «О журналах “Звезда” и “Ленинград”», главными героями которого оказываются два ленинградца: А. А. Ахматова и М. М. Зощенко. Партийный идеолог А. А. Жданов произносит разъясняющую постановление речь, в которой полуграмотные, надерганные из старых работ об Ахматовой характеристики ее творчества сочетаются с ругательствами, достойными не государственного деятеля, а дворового хулигана или лагерного урки. В это время Ахматова, опасаясь за близких людей, сжигает многие материалы из своего архива.
«Скажите, зачем Великой стране, изгнавшей Гитлера со всей его мощной техникой, зачем им понадобилось пройти всеми танками по грудной клетке одной больной старухи?» — задает она безответный вопрос (запись Ф. Г. Раневской). Точного ответа на него и сегодня не знает никто, однако ясно, что цели были выбраны правильно: Зощенко был самым популярным советским автором, известным буквально каждому человеку, Ахматова — безусловным нравственным авторитетом среди интеллигенции, воплощением связи времен, памяти о старой русской культуре.
Существенно положение Ахматовой изменилось лишь после смерти Сталина и XX съезда КПСС.
«Того, что пережили мы, — да, да, мы все, потому что застенок грозил каждому! — не запечатлела ни одна литература. Шекспировские драмы — все эти эффектные злодейства, страсти, дуэли — мелочь, детские игры по сравнению с жизнью каждого из нас. О том, что пережили казненные или лагерники, я говорить не смею. Это не называемо словом. Но и каждая благополучная жизнь — шекспировская драма в тысячекратном размере», — утверждала Ахматова в разговоре с Л. К. Чуковской (4 марта 1956) (Л. К. Чуковская. «Записки об Анне Ахматовой»),
Поэта возвращают к жизни: начинают публиковаться ахматовские переводы. Но маленький сборник оригинальных стихов (за красный цвет Ахматова иронически будет называть его партийной книжкой) появится лишь в 1961 году. Однако партия не могла ошибаться: еще несколько поколений школьников и студентов должны были изучать не стихи Ахматовой, а ждановский доклад и партийное постановление. (Его отменили лишь в 1988 году, когда это уже никого не интересовало.)
В последнее десятилетие Ахматова подводит итоги: Настоящего Двадцатого Века и собственной жизни. Завершена «Поэма без героя», писавшаяся больше двадцати лет (1940— 1962). Современники видят в ней «трагедию совести», «объяснение, отчего произошла революция», «реквием по всей Европе», «осуществленную мечту символистов». Выходит сборник «Бег времени» (1965), в котором в тщательно продуманном порядке представлены стихи — от раннего «Вечера» до так и не изданной отдельно «Седьмой книги». Начинается работа над воспоминаниями и пишутся важные фрагменты о детстве, первых литературных шагах, Мандельштаме.
В последней книге она составляет из стихов разных лет циклы «Венок мертвым» и «Северные элегии» с эпиграфом из Пушкина «Все в жертву памяти твоей...», пишет «Царскосельскую оду. Девятисотые годы» (1961) с эпиграфом из Гумилева.
В поздних стихах Ахматовой память заменяет зрение. Но неизменной остается система человеческих ценностей, отмеченная когда-то в статье Н. В. Недоброво: прекрасные движения души, разнообразные и сильные волнения, муки, которым впору завидовать.
Даже о расставании с миром Ахматова пишет с просветленной грустью и надеждой:
Земля хотя и не родная,
Но памятная навсегда,
И в море нежно-ледяная
И несоленая вода.
На дне песок белее мела,
А воздух пьяный, как вино,
И сосен розовое тело
В закатный час обнажено.
А сам закат в волнах эфира
Такой, что мне не разобрать,
Конец ли дня, конец ли мира,
Иль тайна тайн во мне опять.
(«Земля хотя и не родная...», 1964)
Анна Андреевна Ахматова умерла 5 марта 1966 года в подмосковной больнице, но похоронена она в писательском поселке Комарово, пригороде Петербурга (Ленинграда), где часто жила в последние годы.
Одной из ее поэтических надежд был Иосиф Бродский, много общавшийся с ней в 1960-е годы. Когда через четверть века знаменитый поэт-изгнанник получал Нобелевскую премию, в лауреатской лекции он вспомнил, что на этой кафедре могла стоять Ахматова. Еще раньше, в эссе «Скорбная муза» Бродский говорил о «божественной неповторимости личности» другого поэта. А в июле 1989 года он написал стихи «На столетие Анны Ахматовой»:
Страницу и огонь, зерно и жернова,
секиры острие и усеченный волос —
Бог сохраняет все; особенно — слова
прощенья и любви, как собственный свой голос.
В них бьется рваный пульс, в них слышен
костный хруст,
и заступ в них стучит; ровны и глуховаты,
затем что жизнь — одна, они из смертных уст
звучат отчетливей, чем из надмирной ваты.
Великая душа, поклон через моря
за то, что их нашла, — тебе и части тленной,
что спит в родной земле, тебе благодаря
обретшей речи дар в глухонемой вселенной.
В сложных стихах Бродского, так непохожих на стихи Ахматовой, сквозь метафоры проступает судьба, сквозь судьбу — история. Но их смысл совпадает с теми словами, которые произнес когда-то Н. В. Недоброво. Великая душа поэта, вопреки всем историческим трагедиям и вечной трагедии смерти, небытия, находит слова, благодаря которым родная земля обретает дар речи в глухонемой вселенной.
Бог сохраняет все — таков написанный на латыни девиз над парадными воротами Фонтанного Дома.
Основные даты жизни и творчества
1889,11 (23) июня — родилась в дачном предместье Одессы.
1900 —1907 —учеба в Царскосельской и киевской гимназиях.
1910 — выходит замуж за Н. С. Гумилева.
1912 — первый сборник «Вечер».
1922 — становится женой искусствоведа Николая Николаевича Пунина.
1935 — арест Н. Н. Пунина и сына Л. Н. Гумилева; они освобождены через несколько дней после хлопот Ахматовой.
1938 — повторный арест Л. Н. Гумилева, стояние в тюремных очередях, описанных в «Реквиеме».
1941 —1944 — жизнь в эвакуации в Ташкенте.
1946 — Постановление ЦК «О журналах “Звезда” и "Ленинград”», многочисленные идеологические проработки, исключение из Союза писателей.
1949 — очередные аресты Н. Н. Пунина и Л. Н. Гумилева; муж умирает в заключении в 1953 году, сына освобождают в 1956 году.
1965 — поездка в Англию, присуждение почетной степени доктора Оксфордского университета; выход последнего прижизненного сборника «Бег времени».
1966, 5 марта — умерла в подмосковной больнице, похоронена в пос. Комарово под Ленинградом (Петербургом).