Кажется, никто из наших детских писателей так много не проводил времени с детьми и так легко не привязывал их к себе, как Аркадий Петрович Гайдар.
Мы часто беседовали об этом с Аркадием Петровичем, и удивительнее всего то, что сам Гайдар не мог точно определить того свойства своего характера, которое было отпущено ему природой и которое так привлекало к нему детей.
— Что ты с ними делаешь? — спрашивал я его с любопытством.
— А ничего особенного, — отвечал Гайдар.
— Но всё-таки... Играешь ты с ними как-то по-особенному?
— Нет.
— Наставляешь ты их как-нибудь или забавляешь?
— Нет.
— Так что же ты делаешь?
— Я их просто люблю.
— Но, однако, — говорил я Гайдару, — любить детей ещё мало. Надо, чтобы они тебя любили.
— И это верно, — отвечал он. — Но тут я уже сам ищу дорогу. Она не всегда гладкая и ровная. Ребята — прихотливый народ.
— Ты с ними добр?
— Они не любят очень добрых.
— Значит, лучше быть строгим?
— Ничего не значит. Не нужно быть ни строгим, ни добрым.
— Так каким же надо быть?
— Лучше всего быть серьёзным.
Разговор этот часто приходил мне в голову, когда позже доводилось мне видеть Аркадия Гайдара в обществе детей.
Мы жили с ним на одной улице, и надо признаться, что не было случая, когда Гайдар, выйдя из дому, не был остановлен каким-нибудь мальчиком, а то и целой толпой мальчишек. Они все его знали.
Это было не просто знакомство, это была какая-то душевная связь, добровольное подчинение младшего старшему и в то же время нечто похожее на игру, в которой царствовал дух дисциплины и уважения.
Обычно мальчишка возникал внезапно перед нами, вынырнув откуда-то из ворот и став перед Гайдаром по-военному смирно, спрашивал:
— На сегодня не будет никаких приказаний, Аркадий Петрович?
Гайдар так же по-военному отвечал ему:
— Нет, на сегодня нет никаких приказаний. Когда будут, позову. Ступай на свой пост.
Где находился этот пост и какой это пост, понять было невозможно.
Я от души смеялся.
— А всё-таки ты с ними играешь, — говорил я Гайдару.
— Живу, а не играю, — отвечал он. — Ты неправ.
И верно, лицо его в эти минуты было серьёзно, глаза не смеялись, и обычно лукавый взгляд их принимал сосредоточенное выражение.
Он в самом деле не играл. В этом мне пришлось убедиться несколько неожиданным образом.
В доме, где мы жили, заболел близкий нам человек. Писатель. Он недавно переболел тифом, и теперь какой-то возвратный приступ болезни жестоко мучил его уже целые сутки.
Жар был сильный, а сердце слабое. И к тому ещё нигде в ближайших аптеках нельзя было достать сухой малины, которую прописал ему врач, чтобы сбить этот жар хотя бы к утру.
Мы растерялись немного. Случайно в это время зашёл в гости Гайдар. Он ничего не знал о
болезни и, увидев друга в таком положении, присел ненадолго и задумался.
— Может быть, у тебя есть малина? — спросили мы. — Хотя бы на заварку, на две.
Гайдар покачал головой. Малины у него не было.
— Но малина будет, — сказал он, поднялся, подошёл к окну, раскрыл его — оно выходило на улицу, где стоял уже летний московский вечер, — и свистнул несколько раз, как нам показалось, совсем негромко.
Кто мог его услышать в столичном шуме? Однако вскоре раздался у входа звонок, и в коридоре появился мальчик, которого я видел уже однажды на улице. Ему было лет двенадцать, он был широколиц, смышлён и быстр.
— Аркадий Петрович, — сказал он, — вы подали сигнал. Я явился за приказанием.
— На этот раз есть приказание, — сказал Гайдар. — Ты видишь, человек болен. Ему нужна сухая малина. А в ближайших аптеках её нет. Отдаю всем боевой приказ достать малину и принести сюда.
Мальчик живо повернулся кругом, всей своей маленькой фигуркой выразив готовность действовать.
Нам показалось даже, что он был весьма доволен тем обстоятельством, что нашёлся, наконец, человек, которому нужна его помощь.
Он исчез. Но через полчаса снова раздался звонок в коридоре, и появился другой мальчик, уже мне незнакомый, и принёс первое донесение, что в районе Сретенских ворот и Колхозной площади, где было поручено обследовать аптеки номер такой-то и номер такой, сухой малины нет.
Очевидно, приказ Гайдара был уже передан на улицу.
Каждые полчаса звонил звонок, и в доме появлялись всё новые мальчишки. Возвращались с
пустыми руками, с печальными лицами, откуда-то издалека — из Сокольников, с Таганки, с Земляного вала. И всё-таки принесли лекарство.
Куда только не летали они, не ездили в этот вечер — добрые помощники Гайдара!
Случай, который я вспомнил, произошёл давно, в 1933 году, задолго до той поры, когда Гайдар начал писать свою последнюю книгу «Тимур и его команда».
И вот теперь, думая об этом обо всём и размышляя, я прихожу к заключению, что мысль написать «Тимура» возникла у Гайдара не внезапно, она не плод фантазии писателя, вдруг осенившей его.
И пусть не покажется это странным иным исследователям творчества Гайдара, но мысль написать «Тимура и его команду» подсказали ему сами дети. Он только подметил её, подхватил и облёк в художественную форму.
1. Расскажите, каким человеком вы представляете Аркадия Гайдара по рассказу Р. Фраермана.
2. Как вы думаете, за что дети любили Гайдара?