Различие между идеей гармонического мироустройства и реальной исторической практикой порождает неожиданные явления общественного сознания, среди которых можно назвать искусство иносказания, служащее для выражения иронического отношения к действительности. Ирония предполагает превосходство или снисхождение, скептицизм или насмешку, нарочито запрятанные, но определяющие собой стиль художественного произведения или организацию образной системы: характеров, сюжета, всего произведения.
В литературе есть художественные приемы, которые носят имена поэтов или писателей. Например, считается, что древнегреческий баснописец Эзоп, живший в VI веке до н. э., установил главные принципы басенного жанра и показал его возможности. Согласно легенде Эзоп был рабом и с помощью своего искусства наставлял хозяина. Форма иносказания в условиях, когда другие способы выражения своего мнения человеку недоступны, стала называться эзоповым языком. Именно М. Е. Салтыкову-Щедрину принадлежит первенство в использовании этого выражения. Он замечает, что как русский литератор он усвоил две рабские привычки. Во-первых, писать иносказательно и, во-вторых, трепетать. Привычке писать иносказательно он обязан дореформенному цензурному ведомству. Оно до такой степени терзало русскую литературу, как будто поклялось стереть ее с лица земли. Но литература упорствовала в желании жить и потому прибегала к обманным средствам. Она и сама преисполнилась рабьим духом и заразила тем же духом читателей. С одной стороны, появились аллегории, с другой — искусство понимать эти аллегории, читать между строками. Создалась особенная, рабская манера писать, которая может быть названа эзоповой, — манера, обнаруживающая замечательную изворотливость в изобретении оговорок, недомолвок, иносказаний и прочих обманных средств. Эта манера существовала долго, существует и доныне.
Это яркое и точное определение эзопова языка как «обманного средства» литературы, данное самим писателем, нуждается лишь в немногих дополнениях. Все же «обманными средствами» пользовались и пользуются не только русские писатели, жившие во времена реформ императора Александра II, когда Россию называли «тюрьмой народов». Баснописцы существуют во всех странах и пишут на всех языках, а в мировой литературе любой сатирик так или иначе должен прибегать к разнообразным формам иносказания. Эзопов язык, тяготеющий к универсальности истин о человеке и о мире, существует даже в условиях, когда ослаблено или вовсе отсутствует цензурное вмешательство в дела литературы. Таков главный из многих парадоксов эзопова языка. Поэтому творческие открытия, сделанные Щедриным на поле «нескончаемого эзопства», не превратились в архаизмы в эпоху развития масс-медиа и демократических институтов, которыми так гордился XX век, а получили дальнейшее развитие.
Наиболее полное выражение эзопов язык получил в сказках, написанных для «детей изрядного возраста» в период с 1869 по 1886 год. Внешне его сказки выглядели традиционно, их можно было поделить на три группы, как это делается в фольклористике. Первая группа — сказки о животных, например «Премудрый пискарь», «Карась-идеалист», «Медведь на воеводстве». Вторая группа— волшебные сказки, к ним могут быть отнесены «Пропала совесть», «Рождественская сказка» и т. д. К третьей группе принадлежат новеллистические, или бытовые, сказки: «Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил», «Либерал» и др. Обращаясь к фольклору, Щедрин находил в нем множество привычных для народного сознания образов: он уподоблял представителей власти львам или орлам, помещиков — медведям, мужиков — лесным обитателям. Однако он создавал и свои собственные образы. Особенное пристрастие писатель имел к рыбьим образам, ставшим прямой аллегорией, видимо, потому что безмолвие обитателей тихих заводей напоминало безответность и отчужденность большинства народа.
Ироническое отношение к изображаемой действительности в сказках Салтыкова-Щедрина реализуется весьма многообразно. В некоторых из них имитируются серьезные жанры: житийной литературы или философского диалога. «Премудрый пискарь» строится на повествовании, напоминающем жизнеописание замечательной личности, житие святого. Однако речь идет о бессмысленном «подвиге» мелкой рыбешки, отказавшейся от всех радостей жизни, чтобы выжить и не быть съеденной крупной рыбой. Сказка «Карась-идеалист» восходит к другой жанровой форме, тоже не чуждой иронии, — философскому диалогу, характерному, например, для Дидро. В сказке лейтмотивом повторяется слово «диспут» и его производные, хотя при этом ни на минуту не забывается о жанровых особенностях повествования — сказочных. Поэтому «диспуты» карася и ерша переполнены просторечными выражениями. А восклицание потерявшего терпение ерша: «С тобой, видно, гороху наевшись, говорить надо!» особенно красноречиво, если вспомнить, что рыбу перед ловлей прикармливают, в частности, и горохом. Кроме того, оно сопровождается ремаркой: «с теми словами ерш, навостривши лыжи, уплывал от карася восвояси».
Использование всевозможных выразительных средств свидетельствует о наличии сложной художественной системы, сложившейся у Салтыкова-Щедрина. Содержание каждого приема связано с глубинными началами жизни. Это относится прежде всего к гротеску. Именно гротеск выражает ироническое отношение к изображаемой действительности. Существует концепция гротеска, принадлежащая немецкому исследователю Кайзеру и рассмотренная М. М. Бахтиным, по которой «гротескное есть форма выражения для «Оно». «Оно» — это чуждая, нечеловеческая сила, управляющая миром, людьми, их жизнью и их поступками. Она, по всей видимости, является причиной абсурда, отсутствия логики, целесообразности, нарушения нравственных норм и просто здравого смысла в жизни людей.
Например, в сказке «Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил» трагическая в русской литературе тема голода приобретает противоположное звучание. Мужик, умеющий добыть еду, не осознает себя как существо, независимое и даже могущественное, а генералы, неспособные добыть себе еды, воспринимают все в окружающем мире как предмет для поглощения. «Все, на что бы они ни обратили взоры, — все свидетельствовало о еде». «Зашел генерал в лес — а там рябчики свищут, тетерева токуют, зайцы бегают». «Господи! еды-то! еды-то!» — сказал генерал, почувствовав, что его уже начинает тошнить». Кульминации эта тема достигает в сцене чтения газеты, где любая заметка оборачивается рассказом о еде.
Они читают о поимке в реке Упе осетра, по случаю которой в местном клубе был фестиваль, когда «виновника торжества внесли на громадном деревянном блюде, обложенного огурчиками и держащего в пасти кусок зелени». Затем они читают о том, что в Вятке один из старожилов изобрел оригинальный способ приготовления ухи. Нужно было взять живого налима, предварительно его высечь, когда же, от огорчения, печень его увеличится, то сварить из него уху. Кажется, гротесковая образность достигла своего предела. Высечь налима! Но в том-то и хитрость, что последнее объявление — не гротеск, не абсурд, а реальный кулинарный рецепт, о котором писал и А. Н. Лесков в своей книге об отце «Жизнь Николая Лескова». Он рассказывает, что в петербургском ресторане «Малый Ярославец» на Большой Морской улице можно было выбрать в аквариуме приглянувшегося налима и после вышеописанной процедуры заказать из него уху. А подробности приготовления «ухи из разгневанного налима» даны Н. С. Лесковым в повести «Заячий ремиз».
Гротеск Салтыкова-Щедрина нельзя вполне оценить, если не вспомнить высказанного им убеждения, что небывальщина гораздо чаще встречается в действительности, нежели в литературе. Литературе слишком присуще чувство меры и приличия, чтобы она могла взять на себя задачу с точностью воспроизвести карикатуру действительности. Напрасно бы пыталась она опошлять и искажать действительность — в последней всегда останется нечто, перед чем отступит самая смелая способность к искажениям. Поэтому гротеск у Щедрина не просто преувеличение административных фантазий или даже их воспроизведение. Это прием, воссоздающий мир, утративший этическую норму, мир без света идеала, мир самопожирающий.
Сейчас порой трудно пояснить, против каких явлений и лиц своего времени направлял острие сатиры писатель, однако книги его живут, их читают и будут читать. Салтыкова-Щедрина трудно понять без комментариев, если воспринимать созданное им лишь как антисамодержавную сатиру. Сам писатель не соглашался с такой узкой оценкой своей миссии. Он говорил о существовании «высших интересов человеческой природы», отсюда выводил и смысл литературы: исследование «нравственной природы человека», поиск таких идеалов, которые «не противоречат его природе».