Пьеса А. П. Чехова — это лирическая комедия, поэтому она насыщена комическими образами и сценами, однако здесь они имеют специфический характер и выполняют особенную роль. Эта пьеса не поддается однозначному жанровому прочтению — только печальному или только комическому, потому что в ней Чехов осуществил особые принципы соединения драматического и комического. Несмотря на то что две сквозные, внутренне связанные темы — гибнущий сад и несостоявшаяся, даже не замеченная любовь — придают пьесе грустно-поэтический характер, Чехов настаивал на том, что он создал не «драму, а комедию, местами даже фарс».
Наиболее традиционной формой соединения серьезного и комического до Чехова было такое соединение, когда комические сцены дополняли главное действие. В драме или трагедии комическую функцию выполняли шуты, наперсники, слуги, соседи, странницы, свахи и другие персонажи второго плана, оттеняя драматизм, трагизм положения главных героев. Другая традиционная форма такого соединения: пьеса, которая вся поначалу строилась как комедия, в финале оборачивалась драмой, трагедией, комические герои вызывали сочувствие, сострадание. И в том и в другом случае одни персонажи противопоставлены другим, разведены в конфликте.
В «Вишневом саде» комичны не только отдельные персонажи, такие, как Шарлотта, Епиходов, Варя. Непониманием друг друга, разнобоем мнений, алогизмом умозаключений, репликами и ответами невпопад — подобными несовершенствами мышления и поведения, дающими возможность комического представления, наделены все герои. Кажется, что многие персонажи все-таки противостоят друг другу и можно выделить в чем-то контрастные пары. «Я ниже любви», — говорит Раневская. «Мы выше любви», — заявляет Петя Трофимов. У Фирса — все лучшее в прошлом, Аня — безоглядно устремлена в будущее. У Вари — старушечий отказ от себя ради родных, имение ею держится, у Гаева — чисто детский эгоизм, он «проел имение». Комплекс неудачника — у Епиходова и наглого завоевателя — у Яши. И так далее: сопоставления-противопоставления можно проводить и по иным признакам и между другими персонажами. Никогда еще Чехов не был столь щедр и изобретателен в искусстве индивидуализации.
Но при всем богатстве разграничительных оттенков все персонажи связаны скрытой общностью. Каждый — энтузиаст своей правды, каждый прокладывает свой индивидуальный путь или тропинку, а итоговый эффект возникает от соотнесенности, реже — столкновения этих путей и правд. Важно подчеркнуть: Чехов не вкладывает в сам факт такой общности какой-нибудь осуждающий смысл. Соотнесенность между отдельными персонажами «Вишневого сада» давно замечена, но ее нередко толкуют слишком однобоко. Дескать, слуги пародийно повторяют своих хозяев (Яша, Дуняша, Шарлотта — Раневскую, Епиходов — Гаева), и в этом следует видеть намерение Чехова сатирически высмеять бывших владельцев вишневого сада. Смеясь, проститься с прошлым. Это упрощенное, вульгарное толкование чеховских принципов драматургического конфликта.
Разве Аня не повторяет во многом Раневскую, а Трофимов не напоминает часто недотепу Епиходова, а растерянность Лопахина не перекликается с недоумением Шарлотты? В пьесе Чехова принцип повторения и взаимоотражения персонажей является не избирательным, против одной группы направленным, а тотальным, всеохватывающим. Непоколебимо стоять на своем, быть самопоглощенным своей правдой, не замечая сходства с остальными, — у Чехова это выглядит как общий удел, ничем не устранимая особенность человеческого бытия. Само по себе это ни хорошо ни плохо: это естественно. Что получается от сложения, взаимодействия различных правд, представлений, образов действия — вот предмет, который изучает Чехов.
Чехов использует здесь уроки гоголевской перебивки быта и лирики, патетики, смешного и высокого, когда, говоря словами Гоголя, «среди недумающих, веселых, беспечных минут, сама собою, вдруг пронесется иная, чудная струя. Еще смех не успел совершенно сбежать с лица, уже стал другим среди тех же людей, и уже другим светом осветилось лицо».
Разговор, который Лопахин ведет во втором действии с Раневской и Гаевым, убеждая их отдать землю под дачи («Вопрос ведь совсем пустой... Ответьте одно слово: да или нет? Одно только слово!»), напоминает по строению, по типу комизма разговор, который Чичиков вел с Коробочкой о продаже мертвых душ. Собеседники Лопахина, подобно Коробочке, не могут взять в толк, зачем это нужно, и то и дело уходят от вопроса, в котором тот страстно заинтересован. Лопахин, подобно Чичикову, выходит «совершенно из границ всякого терпения» и называет Гаева «бабой», тогда как Чичиков, чьих доводов, «ясных, как день», не понимала Коробочка, «посулил ей черта». И тут же, в том же втором действии, вскоре после этой прозы и бестолочи Лопахин произносит проникновенный монолог о России: «Господи, ты дал нам громадные леса, необъятные поля, глубочайшие горизонты, и, живя тут, мы сами должны бы по-настоящему быть великанами...» Вот она, «иная, чудная струя», и уже другим светом, светом России, осветилось происходящее в «Вишневом саде» — совсем как в гоголевской поэме.
Смелые гоголевские переходы от смеха к задумчивости, от патетики вновь к насмешке получили в «Вишневом саде» необычайный размах, пропитали строение пьесы в целом и каждого образа в отдельности. Чехов ставит всех героев в положение постоянного, непрерывного перехода от драматизма к комизму, от трагедии к водевилю, от пафоса к фарсу. В этом положении находится не одна группа героев в противовес другой. Принцип такого беспрерывного жанрового перехода имеет в «Вишневом саде» всеобъемлющий характер. То и дело в пьесе происходит углубление смешного до сочувствия ему и обратно — упрощение серьезного до прозрачности алогизма, повторений.
Пьесу, рассчитанную на квалифицированного, искушенного зрителя, способного уловить ее лирический, символический подтекст, Чехов насытил приемами площадного театра, балагана: падениями с лестниц, обжорством, ударами палкой по голове, фокусами и т. д. После патетических, взволнованных монологов, которые есть практически у каждого персонажа пьесы — вплоть до Гаева, Пищика, Дуняши, Фирса, — сразу следует фарсовое сниженир, затем вновь появляется лирическая нота, позволяющая понять субъективную взволнованность героя, и опять его самопоглощенность оборачивается насмешкой над ним (так построен и знаменитый монолог Лопахина в третьем действии «Я купил!..»).
Комизм сходства, комизм повторения — основа комического в «Вишневом саде». Все по-своему смешны, и все участвуют в печальном событии, ускоряют его наступление — вот чем определяется соотношение комического и серьезного в чеховской пьесе.
К каким же выводам ведет Чехов столь нетрадиционными путями?
А. П. Скафтымов в своих работах показал, что основным объектом изображения в «Вишневом саде» автор делает не кого-либо из персонажей, а устройство, порядок жизни. В отличие от произведений предшествующей драматургии, в пьесе Чехова не сам человек является виновником своих неудач и не злая воля другого человека виновата. Виноватых нет, «источником печального уродства и горькой неудовлетворенности является само сложение жизни».
Но разве Чехов снимает ответственность с героев и перелагает ее на «сложение жизни», существующее вне их представлений, поступков, отношений? Предприняв добровольное путешествие на каторжный остров Сахалин, он говорил об ответственности каждого за существующий порядок, за общий ход вещей: «Виноваты все мы». Не «виноватых нет» — а «виноваты все мы».