Тема назначения поэзии — одна из основных в творчестве Владимира Маяковского (наряду с темой революции) и представлена практически во всех программных произведениях. В отличие от классической поэзии XIX века, в которой поэт чаще всего представлен как пророк, провозглашающий волю небес окружающему миру, в творчестве Маяковского современный поэт — это человек, занятый тяжелым трудом, сродни труду ремесленника. Однако и в новые времена задача поэта — нести свет людям: свет звезд, как об этом говорится в стихотворении «Послушайте!», и свет солнца, как в «Необычайном приключении, бывшем с Владимиром Маяковским летом на даче».
«Необычайное приключение...» построено как описание встречи и разговора поэта с солнцем. Использовав этот фантастический прием, Маяковский строит свое стихотворение так, как будто написанное в нем — реальный факт. В начале стихотворения — гипербола, подобная гоголевской, словно точно подсчитана степень яркости заката: «В сто сорок солнц закат пылал»; жара физически ощутима: «жара плыла». Постоянная тяжелая работа на злобу дня, выполнение социального заказа невыносимо. Это приводит к взрыву, и поэт бросает дерзкий вызов солнцу. Но солнце, не обидевшись на невежливое приглашение, приходит в гости к поэту и даже принимает его грубоватую манеру разговора: «Чаи гони, /гони, поэт, варенье!» Испугавшийся поначалу, поэт успокаивается и заводит с солнцем разговор по душам, он жалуется на то, что «заела РОСТА», что ему тяжело все время писать плакаты. Солнце же, успокаивая его, приводит в пример собственный непрекращающийся труд: «А вот идешь — / взялись идти, / идешь — и светишь в оба!» Как поэту для РОСТа, так и солнцу для мира — тяжело нести свет. И вот здесь обнаруживается главное: поэзия и солнце сходны в том, что оба противостоят тьме. Как только солнце уходит за горизонт — светит поэзия. Работа эта не простая, но люди не могут жить без света. Поэтому, по мысли Маяковского, неважно, хорошо ты себя чувствуешь или плохо, бодр и свеж ты или устал, ты взялся за эту ношу, и ты обязан ее нести. Отсюда бескомпромиссный поэтический лозунг, завершающий стихотворение: «Светить всегда, / светить везде, / до дней последних донца, светить — и никаких гвоздей! /Вот лозунг мой — и солнца!»
Иная встреча положена в основу «Разговора с фининспектором о поэзии», написанном в 1926 году. Эта встреча вполне реальная. К поэту обратился фининспектор, чтобы взять с него налог. Поэт воспринимает как несправедливость то, что с него берут налоги так же, как с «имеющих лабазы и угодья». Он считает, что поэзия — такой же труд, как и труд рабочего. Поэзия одновременно — это «езда в незнаемое» и «добыча радия», тяжелый и опасный труд. «Рифма поэта — / ласка и лозунг, и штык, и кнут». Поэт — и «народа водитель», и «народный слуга». Он полностью отдает себя людям — душу, силы, нервы. «Происходит страшнейшая из амортизаций — / амортизация сердца и души». А на то, о чем хотелось бы написать поэму, не хватает времени. Сжигая свои силы и нервы, поэт приближается к смерти, а своими стихами он дарит бессмертие всем окружающим, в том числе и фининспектору. И поэт полон обиды на бюрократов и канцеляристов, считающих, «что всего делов — / это пользоваться чужими словесами», и бросает им вызов — предлагает написать какое-нибудь стихотворение самим.
Подводит итог своему творчеству Маяковский во вступлении к поэме «Во весь голос». Поэту необходим прямой разговор с читателями-потомками. Он хочет объяснить людям будущего, в том числе и нам, почему он писал именно так — некрасиво, неэстетично, жестко, почему так много его стихов посвящено злобе дня. Не зря ли было отдано так много сил по мелочам? Надо ли было наступать «на горло собственной песне»? Не проще ли было писать красивую лирику? Это мучительные для Маяковского вопросы. Но его ответ на них однозначен. Он писал об этом, потому что это было, он писал так, потому что так говорили люди его времени, и писал для того, чтобы избавить мир от его пороков и язв и приблизить будущее, «коммунистическое далеко», в которое он глубоко верил. Поэт ощущает себя борцом за счастье людей, за революцию, и это ощущение воплощено в развернутой метафоре. Маяковский представляет себя полководцем, принимающим парад войск. Войска — это вся его поэзия. «Стихи стоят свинцово-тяжело, /готовые и к смерти и к бессмертной славе». Поэт не знает, будут ли его стихи живы в будущем, будут ли их читать или они будут восприниматься лишь как факт истории, отражающий реалии давно ушедшей эпохи. Но он уверен, что своими стихами приближает это самое будущее, борясь с грубостью, хамством, хулиганством, болезнями, врагами нового общества. Он отдает все свои стихи «до самого последнего листка» новому миру. Он отрекается от славы, от «бронзы многопудья» и «мраморной слизи», отрекается от материальных ценностей. Здесь отчетливо проявляется не только сходство, но и различие во взглядах на посмертную славу между А. Пушкиным и В. Маяковским: памятником себе и своей поэзии, общим памятником всем, кто пал в борьбе, последний готов считать даже не художественное творчество, а «построенный в боях социализм» — то общество здоровых, сильных, прекрасных людей, в которое он верил. Поэзия для Маяковского — «жизнестроение». И если новая жизнь будет построена, значит, все писалось не зря, значит, поэт переживет себя и преодолеет смерть, если не в славе, то в новой, прекрасной жизни. Ради этого он, обладавший исключительным ощущением собственного «я», готов растворить в процессе созидания жизни даже самого себя — лишь бы эта мечта стала реальностью.
В то время когда развертывается полемика: может ли и должен ли современный писатель обращаться к интимным переживаниям, к теме любви, Маяковский посвящает ей поэму «Люблю». Но любовь воспринимается поэтом не так, как она воспринималась и отражалась в традиции классики XIX века. Это не только глубоко личные переживания. И это совсем не похоже на то, что подразумевают под любовью обыватели. Обыкновенному, обыденному восприятию любви противопоставлено чувство, сформировавшееся в душе поэта. Любовь, данная, по мысли Маяковского, любому человеку от рождения, в сердцах обыкновенных людей «между служб, доходов и прочего» «поцветет, поцветет — и скукожится». Утрата любви — жизненный закон, против которого восстает поэт. Его же чувство неизменно и верно. Сердце поэта, еще с детства способное вместить все мироздание, в юношестве подвергается испытанию на прочность тюремным заключением («Меня вот любить учили в Бутырках»), сытой обеспеченности власть имущих противопоставлены безденежье и одиночество («Я жирных с детства привык ненавидеть, / всегда себя за обед продавая»). Но торговать чувством любви в отличие от «жирных» поэт не может. Чувства его безграничны — «громада любовь, громада ненависть». Любовь переполняет поэта, он готов отдать ее людям, но она никому не нужна — слишком огромна. И вот, наконец, появляется женщина, «разглядевшая просто мальчика» в этом сильном великане, которая взяла и просто «отобрала сердце». Противоречие, вызванное неразделенностью любви, достигает своего наивысшего напряжения и разрешается тем, что, отдав свое сердце любимой, поэт оказывается счастлив. Три завершающие главы раскрывают причину его счастья. Оно не в том, чтобы сохранить сокровище сердца, как банкиры хранят свой капитал, а в том, чтобы подарить сердце тому, кого любишь. В способности дарить любовь, ничего не желая взамен, и заключается, по Маяковскому, секрет ее неизменности и вечности.
Той же теме в основном посвящены и два поэтических послания Маяковского — «Письмо товарищу Кострову из Парижа о сущности любви» и «Письмо Татьяне Яковлевой», оба написаны в 1928 году. В «Письме товарищу Кострову...» поэт отвергает и игру в любовь, и ее внешний антураж, и брак, и страсть обладания, и традиционное представление о ревности. Он говорит о любви как о чувстве огромном, дающем силу жить, как о движущей силе своего творчества. Эта сила — любовь к людям, каждому человеку и ко всему человечеству. У нее вселенский масштаб. И вся работа над словом ведется для того, чтобы оно взвилось «золоторожденной кометой» и освещало человеческую жизнь, уничтожало пороки «хвостатой сияющей саблей», могло бы «подымать, и вести, и влечь». Это чувство, с которым никто и ничто не в силах совладать.
«Письмо Татьяне Яковлевой» во многом схоже по содержанию с предшествующим посланием. Маяковский все так же не приемлет страсть, ревность («чувства отпрысков дворянских»), для него по-прежнему не имеют значения узы брака. Однако акцент в изображении переживания сделан на другом — на том, что революционное противостояние и гражданская война наложили свой отпечаток на все, даже на взаимоотношения мужчины и женщины. В данном случае они стали непреодолимым барьером между Т. Яковлевой, эмигранткой, много перенесшей во время войны, и поэтом. «Я не сам, а я ревную за Советскую Россию». По его мнению, случившееся с дворянством хотя и страшно, но закономерно: «...мы не виноваты — / ста мильонам было плохо». Теперь же, спустя восемь лет после окончания войны, он призывает ее вернуться, он говорит ей о своей любви. И даже то, что она может ответить отказом, не обескураживает поэта. Финал стихотворения («Я все равно тебя когда-нибудь возьму— / одну или вдвоем с Парижем») свидетельствует об уверенности Маяковского как в том, что его любовь найдет отклик в сердце женщины, так и в том, что идеи революции овладеют и Францией.
Вместе с тем вера Маяковского в конечное торжество новых взаимоотношений между людьми подвергалась серьезным испытаниям. Он отчетливо понимал, что главное — не только изменить общество, необходимо изменить человека. Он одним из первых увидел двух самых опасных врагов будущего — мещанство и бюрократизм — и дал такую системную критику пороков, унаследованных новым миром от старого, какую в то время не всегда осмеливались давать даже противники советской власти. Корень мещанства — в сытой тупости, ограниченности бытовыми рамками, в нечувствительности к чужой боли. Об этом говорит стихотворение «Хорошее отношение к лошадям» 1918 года. Даже звукоподражание, передающее звон копыт по мостовой, у Маяковского несет смысловую нагрузку. «Гриб. Грабь. Гроб. Груб» — будто поют копыта. А перед читателем — реалии того времени: грабежи, грубость, смерть. В центре сюжетно-композиционной организации произведения, казалось бы, малозначительный факт: зеваки, «штаны пришедшие Кузнецким клешить», смеются над упавшей лошадью. Они не чувствуют боли живого существа. Ее ощущает лишь поэт. Он видит глаза лошади, видит слезы. Он понимает, что все живые существа — и люди и животные — звенья одной цепи, что всем бывает больно и страшно («все мы немножко лошади, / каждый из нас по-своему лошадь»). И лошадь вдруг поднимается на ноги, идет и становится в стойло. Эта маленькая победа жизни над смертью, добра над злом вселяет оптимизм в душу поэта: «И стоило жить, и работать стоило». Таков неожиданный для читателя, но очень характерный для Маяковского вывод, дающий представление и о смысле его жизни, и о цели творчества.
Стихотворение «О дряни», написанное в конце Гражданской войны в 1920—1921 годах, уже показывает нового чиновника, который очень скоро станет полновластным хозяином страны. Героям, боровшимся за советскую власть, противопоставлены мещане, бюрократы. Поэт безжалостен в оценках и называет мещан «дрянью», «мурлом», «мразью». Эти грубые, неэстетичные слова — единственная достойная, по мысли Маяковского, оценка этого явления в советской действительности, которое ново лишь по форме, по сути же своей — старо как мир.
Кто они, эти люди, занимающие ответственные хозяйственные посты? Может быть, это те герои, которые воевали в Гражданскую войну? Нет, они отсиживались где-то во время революции, а теперь стеклись, «наскоро оперенья переменив, / и засели во все учреждения». Единственное, что их беспокоит, — это их собственное благополучие. Поэт обращается к предметно-бытовой детализации: пианино, самовар, «тихоокеанские галифища», платье с серпом и молотом. Даже портрет Маркса в алой рамке оказался одним из символов мещанского быта. И здесь Маяковский использует фантастический прием. Маркс на портрете оживает и кричит: «Скорее головы канарейкам сверните — / чтоб коммунизм канарейками не был побит!» Разумеется, этот лозунг не имеет ничего общего с призывом к жестокости. Канарейка здесь — символ мещанского быта. Следовательно, речь идет о борьбе с мещанством.
Когда мещанин попадает из теплой, уютной комнаты в кабинет, он лишь имитирует трудовую активность, создает видимость работы. Об этом говорит стихотворение 1922 года «Прозаседавшиеся». У чиновников просто нет времени работать — они заседают. Расходятся «кто в глав, кто в ком, кто в полит, кто в просвет», кто на заседание «А-бе-ве-ге-де-же-зе-кома». А суть заседаний — простейший вопрос, вроде покупки склянки чернил. Это противоречие углубляется и обостряется поэтом до предела. Он берет расхожую фразу чиновников-канцеляристов «столько дел, хоть разорвись» и с помощью фантастического гротеска реализует эту ситуацию («до пояса — здесь, а остальное — там»). Видя, что бумажная рутина губит любое живое дело, поэт восклицает: «О, хотя бы еще одно заседание / относительно искоренения всех заседаний!»
Из написанных в разное время, независимо друг от друга, воспоминаний друзей и знакомых Маяковского, живших за рубежом, известно, что душевное состояние поэта во время его последнего приезда в Париж весной 1929 года было тяжелым. Он был разочарован в том, что происходило в то время в Советской России. По словам одного из самых эрудированных и внимательных современных исследователей жизни и творчества Маяковского, он, «едва прожив в сталинском государстве чуть более года, не выдержал и застрелился». Дело было не только в государстве. Потерпела крах вера поэта в гармонию всего: личности, творчества, союза мужчины и женщины, государства, народа, человечества, Земли, Вселенной. Великая мечта не находила воплощения в реальности. Маяковский не расстался с мечтой, как явствует из поэмы «Во весь голос». Он расстался с меньшим — с реальностью.