Связь интимной лирики с социальной сферой, историей всегда носила крайне сложный характер. ^Каждый поэт имеет особую биографию - биографию переживаний, тревог, радостей. Исторический факт (событие и т.п.), для того чтобы стать фактом биографическим, должен в той или иной форме быть пережит данной личностью. Переживание и есть та новая форма, в которую переходят отношения между историей и личностью: становясь предметом переживания, исторический факт получает биографический смысл. «Переживание есть внутренняя форма биографической структуры», — писал в 1927 году лингвист Г.О. Винокур.
Лирика, отражая особые состояния души, ее волнения, сумятицу чувств, и является своеобразной биографией переживаний не на фоне истории, а в ней самой. Это не игра души с самой собою: биография переживаний — это отражение чувств, радостей, тревог от ударов и порой суровых впечатлений истории. Достаточно вспомнить биографию переживаний М. Цветаевой, А. Ахматовой, поэтов эмиграции в эти годы — для них годы «после России» трагичны, — чтобы оценить огромнейший вклад лирики 30-х годов в сокровищницу чувств. Все меньше поэтов и в России, и в эмиграции веровали, что «Париж — есть те дрожжи, без которых русское тесто не взойдет, а прокиснет».
Задумайтесь о той лавине переживаний, которые терзали сердце Игоря Северянина. Его в эмиграции мучила двойственность собственного отношения к Родине, незнание ее путей в будущее. Он не скрывал этой расколотости души:
Я — русский сам, и что я знаю?
Я падаю. Я в небо рвусь.
Я сам себя не понимаю,
А сам я — вылитая Русь.
(1930)
Но по мере приближения войны, прихода к власти фашизма в Германии, поэт убеждался: единственной силой, противостоящей ему, становится его оставленная Родина. В 1936 году он осознал, как печален отрыв от России:
От гордого чувства, чуть странного,
Бывает так горько подчас:
Россия построена заново
Не нами, другими, без нас.
Уж ладно ли, худо ль построена,
Однако построена все ж:
Сильна ты без нашего воина,
Не наши ты песни поешь...
(Выделено мной. — В. Ч.)
Это совсем не голос «трагического паяца» 1910-х годов, а взгляд на многое давно прозревшего патриота.
Не все поэты успевали шагать в ногу со временем. Молчала Анна Ахматова. Практически «безголосыми» в сфере интимной лирики оказались комсомольские, пролетарские поэты. От поэзии А. Ахматовой, М. Цветаевой, от любовной лирики А. Блока, В. Маяковского и даже «надрывной», якобы кабацкой, поэзии чувств С. Есенина они отвернулись. Вполне демонстративно...
В русской поэзии к началу 30-х годов появился совершенно новый тип лирической героини-адресата: соратницы, сподвижницы. Между влюбленным и любимой все чаще возникли — и это многократно повторенный прием в лирике Ярослава Смелякова (1913—1972), в его книге «Работа и любовь» (1932), у Бориса Ручьева (1913—1973), певца легендарной Магнитки, в цикле «Девушки-подружки» — станок, цех, комсомольское братство, общежитие. И лирика становилась... классово-производственной, «индустриальной». Отчасти исчезало великое схождение темы Родины и темы любви, присущее лирике Блока и Есенина.
Ярослав Смеляков.
Художник В. Горобец. 1933 г.
Ничего нового, кроме очередного возвращения в пулеметную, огневую стихию 1918—1920 годов, к очередной Жанне д’Арк, многие предложить не могли. В поэзии 30-х годов возникало противоречивое, может быть, взаимодополняющее (но не всегда) соседство весьма различных песен: скажем, «Песни о Каховке» (1935) М. Светлова и «Катюши» (1938) М. Исаковского. Обе были популярны и часто пелись одними и теми же людьми.