Поэты-фронтовики так скажут об истоках этого осмысления, власти воспоминаний о войне, о ее безымянных высотах:
И осторожно ходит по земле —
Босая Память — маленькая женщина.
(Е. Исаев)
Не я участвую в войне,
Она участвует во мне.
(Ю. Левитанский)
В 40—50-е годы досказывали свое слово о войне поэты С. Гудзенко, М. Дудин, А. Фатьянов, С. Орлов, М. Алигер, Е. Долматовский, входили с новыми темами Ю. Друнина, А. Межиров, Д. Самойлов, В. Федоров, С. Викулов, С. Наровчатов, М. Луконин, А. Яшин, А. Недогонов, С. Смирнов, Б. Слуцкий, Е. Винокуров.
Основной мотив этой лирики, душевный настрой людей в годы войны, удачно выразил Александр Межиров (р. 1923) в стихотворении «Музыка»:
Какая музыка была!
Какая музыка играла,
Когда и души, и тела
Война проклятая попрала.
Какая музыка во всем,
Всем и для всех — не по ранжиру.
Осилим... Выстоим... Спасем...
Ах, не до жиру — быть бы живу...
Этот поэт напишет много стихов о войне — «Воспоминания о пехоте», «Коммунисты, вперед» и др. Он будет постоянно развивать тему различия восприятия в разные годы: «Но даже смерть в семнадцать — малость, / В семнадцать лет любое зло / Совсем легко воспринималось, / Да отложилось глубоко... » Может быть, этот мотив перекликается и с известным, вошедшим в поговорку стихотворением Давида Самойлова (1920—1990) этих же лет «Сороковые — роковые», где сопоставлены две стихии: «война гуляет по России, а мы — такие молодые».
Эта трагическая «музыка», а проще говоря, ощущение священного смысла войны, всеобщего равенства людей в тылу и на фронте перед бедой, неумирающей памяти были прекрасно выражены в сборниках бывшего санинструктора Юлии Друниной (1924—1991), участника обороны Ленинграда Михаила Дудина (1916—1993), фронтовика Михаила Луконина (1918—1976), танкиста Сергея Орлова (1921—1977) и др. Нравственная проблематика этой поэзии была очерчена несколькими центральными мотивами: — во-первых, мотивом грандиозности подвига, свершенного простыми людьми в шинелях, скрытым изумлением, выразившимся, например, в строках Сергея Орлова:
Это было все-таки со мной
В день девятый мая, в сорок пятом:
Мир желанный на оси земной
Утвердил я, будучи солдатом.
— во-вторых, своеобразной ностальгией по фронтовому братству, по высоте духовного взлета, пережитого в огненные годы на безымянных высотах войны. «Мне часто, снятся те ребята», — скажет в своей песне из кинофильма «Тишина» М. Матусовский. «Я знаю, никакой моей вины... — задумается герой Твардовского о не пришедших с войны. — И все же, все же, все же...» Ностальгия по фронтовому дружеству будет вырастать до раздумий о качестве времени, о яркости жизни. Этот мотив выразила, например, Ю. Друнина, сказав, что она, простая санитарка, та, для которой «бытом стала смерть», убеждена:
... Никогда так ярко
Уже не будет жизнь моя гореть.
Литература в послевоенное, но оттого не менее суровое время (ведь началась «холодная война» с бывшими союзниками, явно устрашавшими СССР ядерной бомбой) считалась мобилизованной, встроенной во все дела страны. Она боролась за мир (а угроза войны была реальной) всеми видами поэтического слова, публицистических жанров. Типичным образцом книги, посвященной теме борьбы за мир, был, например, сборник стихов К. Симонова «друзья и враги» (1948).
Поэт входил в зал перед зарубежной публикой с таким ощущением:
Я вышел на трибуну в зал,
Мне зал напоминал войну,
А тишина — ту тишину,
Что обрывает первый залп.
Из эмиграции — а во Франции, США еще жили в 50-е годы и И.А. Бунин, А.М. Ремизов, Г.В. Иванов, В.В. Набоков, М.А. Алданов и др. — доходили восторженные оценки И.А. Буниным языка поэмы А. Твардовского «Василий Теркин», новеллы К.Г Паустовского «Корчма на Брагинке» и т.п. Однако атмосфера разрыва с эмиграцией сохранялась. Сохранялась в связи с усилением «холодной войны».
Орбита войны, как постепенно выяснялось в 40-60-е годы, была почти безграничной. «Война вошла в мальчишество мое» — так говорили о себе поэты 60-90-х годов Ю. Кузнецов, Ф. Чуев, А. Вознесенский, Е. Евтушенко, А. Передреев. От имени всего поколения юных блокадников Ленинграда сказал о необычнейшей ситуации, страшном и гордом мироощущении мальчишек военных лет Юрий Воронов (1929—1993):
В блокадных днях
Мы так и не узнали:
Меж юностью и детством
Где черта?
И в этом нет беды,
Но взрослым людям,
Уже прожившим многие года,
Вдруг страшно оттого,
Нам в сорок третьем
Выдали медали,
И только в сорок пятом
Паспорта.
Что мы не будем
Ни старше, ни взрослее,
Чем тогда.
В умонастроениях советских людей в те годы присутствовала, помимо великой гордости за Победу, достигнутую вместе с союзниками, и известная горечь: вновь зазвучали угрозы в наш адрес, образовалась сеть военных баз вокруг разоренного войной СССР...
Литературный процесс в этих условиях стал управляемым, руководимым. Напомним некоторые суровые вехи этой управляемости, регламентации:
1) партийное постановление «О журналах „Звезда" и „Ленинград"» от 14 августа 1946 года, после которого ленинградцы А.А. Ахматова и М.М. Зощенко, обвиненные в «духе низкопоклонства перед современной буржуазной культурой Запада», были исключены из Союза писателей;
2) в понимание «социалистического реализма» вносились с помощью нормативных, управляемых дискуссий 1946-1952 годов совершенно недопустимые «уточнения», «углубления». Например, предписывалось учитывать, что в нашем обществе исключена сама возможность противоречий и конфликтов (кроме борьбы с пережитками капитализма!), а потому литераторам вменялось в обязанность изображение борьбы «хорошего с лучшим», «хорошего с отличным».
Главный порок произведений, игравших роль образца для подражания, - таких, как «Далеко от Москвы» (1948) В. Ажаева, «Кавалер Золотой Звезды» (1947-1948) С. Бабаевского, «От всего сердца» (1948) Е. Мальцева и др., - состоял в том, что они, безусловно, излишне украшали, лакировали действительность. Эти романы имели ясную цель - в условиях послевоенного трудового сверхнапряжения, борьбы с монополией США на атомное оружие и т. п. обеспечить известный духовный подъем, призвать к труду и подвигам. Эту задачу они выполняли плохо: полуправда не убеждает. Фактически в этих романах рост героев выражался не в нравственном самоуглублении, воскрешении, а в карьерном повышении по должности. Герои-руководители в целом не просто выходили на работу, а как бы.” являлись народу.
После войны вновь стали утверждаться и аксиомы полуправды, и всякого рода нормативы. Так, ведущей, нормативной вновь стала «тема рабочего класса». Само по себе это было справедливо, но эта тема исследовалась крайне иллюстративно. Множество романов о рабочем классе, конечно создаваемых в спешке, с натуры, по «социальному заказу», имели не названия, а обозначения профессии героев - «Водители» (1950) А. Рыбакова, «Шахтеры» (1949) В. Игишева, «Стахановцы» (1950) П. Шебунина, «Комбайнеры» (1950) Т. Журавлева или прозрачно-символические названия - «Высота» (1951) Е. Воробьева, «Счастье» (1947) П. Павленко. Внимание к форме произведений, репортажей с производственных площадок, было резко ослаблено: считалось, что литературу движет вперед «опережающее развитие содержания». А форма? А форма — приложится...
Однако и в это время были художники, которые искали совершенно другой путь к народу, совсем иначе включались в духовное воспитание народа, в созидание подлинной, не парадной государственности и патриотизма. Этот путь, часто сопряженный с непониманием, прочерчивал и рассказ «Возвращение» (1946) А. Платонова, и роман «Русский лес» (1953) Л. Леонова, и очерки «Районные будни» (1952) В. Овечкина, и такие произведения М. Пришвина, как сказка-быль «Кладовая солнца» (1945), повесть-сказка «Корабельная чаща» (1954), и пьесы Алексея Арбузова «Домик на окраине» (1943) и «Годы странствий» (1954).
Повесть Виктора Платоновича Некрасова (1911-1987) «В окопах Сталинграда» (1946) — это уникальное для всей литературы 40-х годов явление. Впервые, вероятно, в истории батальной прозы явилось произведение, написанное в спокойной, чеховской манере, без подчеркивания исключительности ситуаций, патетической концентрации страстей. Писатель заговорил о своих героях как бы вполголоса, не пытаясь перекричать войну, с позиций «окопной правды». Неожиданностей в этой повести много.
Необычны прежде всего главные герои — молодой офицер Керженцев, предшественник будущих лейтенантов из повестей Ю. Бондарева, Г. Бакланова, К. Воробьева, и его ординарец, сибиряк Валега. Эта пара: Керженцев — заботливый Валега, отчасти напоминающая Гринева и Савельича («Капитанская дочка»), вовсе не иллюстрировала так называемое морально-политическое единство народа и интеллигенции. Их нравственные взаимосвязи в чем-то проще, душевнее, их глубина обозначается в бытовых детях: Керженцев знает все даже о «тайных» запасах своего солдата (об иголке с ниткой в его пилотке, о консервах в рюкзаке), но и тот вовремя поправляет командирские планы. Их патриотизм тоже по-чеховски стыдлив, спрятан в подтексте жизнеощущений, скрыт иронией. Керженцев первым угадал. скрытую теплоту патриотизма рядовых людей, похожих на его Валегу:
«Валега вот читает по складам, в делении путается, не знает, сколько семью восемь, и спроси его, что такое социализм или родина, он, ей- богу, толком не объяснит: слишком для него трудны определяемые словом понятия. Но за родину — за меня, Игоря, за товарищей своих по полку, за свою покосившуюся хибарку где-то на Урале, за Сталина, которого он никогда не видел... — он будет драться до последнего патрона.
А кончатся патроны — кулаками, зубами... Вот это и есть русский человек. Сидя в окопе, он будет больше старшину ругать, чем немцев, а дойдет до дела — покажет себя».
Необычна в этой повести о буднях сталинградского сражения, об окопах такая подробность, уводящая мысль читателя к теме христианского Рождества, к теме магов-волхвов, к Вифлеемской звезде, приведшей их к месту, «где был Младенец» (т.е. Христос). Герой однажды ползет на высотку, чувствуя «ветер от пуль», и видит: «Прямо передо мной звезда, большая, яркая, немигающая Вифлеемская звезда. Я ползу прямо на нее». Через две страницы тот же Керженцев закрепляет, узаконивает это спасительное видение:
«Вифлеемская звезда сейчас уже над самой головой. Зеленоватая, немигающая, как глаз кошачий. Привела и стала. Вот здесь — и никуда больше».
Путь этой повести к большому читателю был крайне труден. Как показала в своем интересном исследовании судеб эмиграции «второй» и «третьей» волн Е.Ю. Зубарева, ее оценивали как «взгляд из окопа», «ползучий реализм», «ремаркизм» (по аналогии с романом немецкого летописца Первой мировой войны Э.М. Ремарка «На западном фронте без перемен». — В. Ч.), не понимали, что Некрасов «экспериментирует с жанром, сочетая черты повести, дневника, записок».