Повести и романы Юрия Васильевича Бондарева (р. в городе Орске в 1924 году) — «Батальоны просят огня» (1957), «Последние залпы» (1959), «Горячий снег» (1970) — посвящены войне. Творческий дебют писателя-фронтовика, командира орудия, раненного под Сталинградом, был столь заметен, так богат новизной ситуаций, героями, картинами переживаний человека на войне, что не все обратили внимание: а ведь эта суровейшая проза явно несет следы поэтики, языка К. Г Паустовского, его наставника в годы учебы в Литературном институте в 1946—1950 годах. Даже мимолетные ностальгические жизнеощущения Бондарева носят элегически созерцательный, мелодический характер: он видит мир в красках, сложных композициях фигур, трагической игре сверхчеловеческих сил.
«Бывает так: дохнет случайно дымком махорки в лицо, донесет осенний ветер запах сырой земли или как-то по-особому затлеет в дымном московском небе закат в глубине улиц — и встанет вдруг перед глазами разбитый, весь в желтой грязи шлях, мокрые вещмешки идущих по обочине солдат, силуэты орудий и машин, дождь, косо хлещущий по лужам, и впереди, в серой мути рассвета, — обугленные сады, черные пепелища хат за мостком, расплывчатые пятна ракит в дождливом воздухе на окраине деревни. Отовсюду пахнет толом, в садах темнеют воронки, дождь смывает налет гари с уцелевших яблонь...
Вспоминается это по странной ассоциации ощущений, и, охваченный прежними, еще не потухшими чувствами, долго куришь, стоя где- нибудь в переулке Замоскворечья, глядя на закат, что был таким же когда-то лет... назад, где-нибудь под Лисичанском или Тернополем» (выделено мной. — В.Ч.).
Активный насыщенный аудиовизуальный фон, обилие цветовых пятен, непрерывное углубление цветовых характеристик — «черные пепелища», «обугленные сады», «темнеют воронки», «налет гари» (т.е. пепла, черноты) — первый и характерный признак бондаревской «окопной земли». Временами кажется, что он пишет о войне даже избыточно метафорично, словно подбирая цвета, пятна, объемы предметов, вернее, сочетания цветов, скопления предметов, не умея, хоть один из героев повести «Последние залпы» и призывает к этому, «зажать душу в кулак». Душа не сжимается в кулак.
Сюжеты первых бондаревских повестей (да и романа «Горячий снег») обладают одним качеством: это «предельные», «непосильные» ситуации, исключительные по сосредоточению, концентрации действия на пятачке, на плацдарме, на острие вражеского наступления.
В «Батальонах...» мы видим пехотные батальоны и артиллеристов под командой молодого Бориса Ермакова на плацдарме за Днепром, в цепочке боев с превосходящими силами врага, без огневой поддержки своих. В «Последних залпах» батареи капитана Новикова сдерживают отход вражеских танков. В «Горячем снеге» ситуация еще предельнее: целая армия фашистского генерала Манштейна рвется в окруженный Сталинград, ее нельзя пропустить, и вновь эту практически непосильную задачу решает горстка молодых артиллеристов.
Вспомните песню «На безымянной высоте» из кинофильма «Тишина» по сценарию Бондарева (с ее точным обозначением бондаревского хронотопа: «горела роща в час заката», «над нами «мессеры» кружили», «землянка наша в три наката, сосна сгоревшая над ней», «нас оставалось только трое»). Никаких общих слов о панораме войны, о ее закономерностях, и самое главное: окопный реализм всей лейтенантской прозы исходил из нового взгляда на само сражение без былой победности, без заданной уверенности в победе. Каждый бой — это возможность и победы и поражения. А разве гибель друзей, даже в случае победы, не элемент поражения, торжества зла? Конфликт переносится в сердечную глубину, в пространство памяти.
Война — и в повестях Ю. Бондарева, и в повести Г. Бакланова «Пядь земли» (1960), и в повестях К. Воробьева «Убиты под Москвой» (1961), «Крик» (1962), и в популярных в то время повестях В. Быкова «Третья ракета» (1962), «Сотников» (1970) — это сочетание предсказуемого и непредсказуемого, возможности победить и опасности поражения. Война — это всегда спор альтернатив. Об этом неизменно помнили наши предки.
Ведь не случайно Дмитрий Донской искал благословения перед битвой на Куликовом поле 1380 года у святителя Руси Сергия Радонежского. Не случайно в «Слове о полку Игореве» такую грандиозную роль играли всякого рода предзнаменования, затмения, приметы победы и поражения.
В произведениях Бондарева этот спор альтернатив, колебания чаши весов в свою пользу разрешают очень молодые герои, «мальчики». Так их зовут более старшие. Эти мальчики-лейтенанты - замечательнейшее открытие всей окопной прозы. И дело не только в возрасте, в цветении их надежд, мечтаний. Главное их обаяние - в идеальности, надежности, свете души. Им чужда всякая мистика заклинаний, суеверий, примет, им нужна победа, но часто они переживают, даже выстояв, оставшись хозяевами на поле боя, такое состояние: «Нас оставалось только трое из восемнадцати ребят... » Это раздумье - на всю жизнь.
Эти «мальчики» - какие-то чудесные идеалисты, поистине золотое поколение в истории России - даже в госпитале не задерживаются. Борис Ермаков, молодой капитан из повести «Батальоны просят огня», сбежал из госпиталя, не долечившись. Будто война вот-вот кончится без него.
Какая-то нерасчетливость, хрупкость душевных движений, отступлений от мелкой регламентации и одновременно внутренняя деликатность при обсуждении сложных вопросов присутствует во всех бондаревских офицерах. Они, по сути дела, аскетично целомудренны, но внешне даже цинично-саркастичны, порой наигранно романтичны.
В 70-90-е годы, после романа «Горячий снег» об очередной предельной ситуации сражения артбатареи с танками, Юрий Бондарев выступит с романами «Берег» (1975), «Выбор» (1980), «Игра» (1985), «Искушение» (1991), которые в целом можно отнести к типу остросюжетного романа о судьбах интеллигенции — художников, кинорежиссеров, ученых. Трудность анализа этих романов, относимых иногда к «постсоцреализму», состоит, по мнению исследовательницы В.Г. Макашиной, в том, что «герои соприкасаются с действительностью главным образом в пространстве рефлексии и мысли», что «реальность проступает в романах лишь в отрывках, снах».
Повесть К.Д. Воробьева (1919-1975) «Убиты под Москвой» (1961).
Этот писатель родился в селе Нижний Реутец Медынского района Курской области, но после войны (он чудом уцелел в плену, в лагерях смерти) жил в Вильнюсе. В Литве он после побега из плена воевал в партизанском отряде, в Литве же написал в 1943 году повесть о лагере смерти «Это мы, Господи!». Она была опубликована лишь в 1986 году.
Чем примечательна повесть «Убиты под Москвой»?
Прежде всего тем, что она раскрывает драматичнейший процесс рождения войны народной, процесс выдвижения самим народом в час беды новых людей, лидеров, которые имеют качества, необходимые для спасения народа.
Сам Константин Воробьев, вспоминая себя как руководителя отряда стихийных (самочинных) партизан, с изумлением спрашивал:
«Но как это тебе удалось? В отряде ведь потом были бежавшие из плена майоры, капитаны, старшие политруки, батальонные комиссары и даже один полковник, но командовал ты, лейтенант. Как это тебе удалось?.. Не знаю. Я был... Но, может, и нет. Смелые были многие, но вот сохранивший себя настоящим лейтенантом — ты был один" (выделено мной. — В. Ч.).
Как видите, множество людей в шинелях — еще толпа, а не боевая единица! И в жизни оставшийся лейтенантом человек важнее растерявшихся полковников...
В начале повести колонну кремлевских курсантов вел под Клин навстречу врагу капитан Рюмин. Этот щеголеватый офицер шел, помахивая ивовым прутиком, который все называют «стеком». Английский «стек», надо сказать созвучный в глазах взводного Алексея Ястребова и тугим кожаным перчаткам, и ледяной надменности его кумира, доминирует в тексте. А противостоит ему народное слово «репица», невзначай вырвавшееся из уст пожилого пехотинца, уже побывавшего в боях с танками. Он учит курсантов бою с танками. «Ведь танку в лоб не проймешь такой поллитрой! — говорит он курсантам. — Тут надо ждать, покуда она репицу свою подставит тебе». Что за редкое слово?
Где его отыскал писатель? В словаре С.И. Ожегова оно истолковано так: «Репица. — У позвоночных животных: выступающая у хвоста конечная часть позвоночника».
Пролог повести — это еще апофеоз нерассуждающей отваги, торжество корпоративного офицерского аристократизма: «Учебная рота кремлевских курсантов шла на фронт... » Эти двести сорок курсантов кажутся целиком скопированными с того же капитана Рюмина. Поражает почти графическая четкость в обрисовке монолитной колонны, ее вызывающе-игрового аристократизма, презрения к гибельным обстоятельствам. Однако рота воюет пока лишь тем, что гордо не обращает внимания ни на что: «Рота рассыпалась и падала по команде капитана — четкой и торжественно напряженной, как на параде».
Рюмин с его надменной улыбкой, фуражкой, сдвинутой на висок, отчасти уже несет в себе обреченность (и это при его кожаных перчатках, почти презрении к смерти). Он оледенел, застыл. Вся колонна, что ложится на землю, а после обстрела «юнкерсов» кричит «по-мальчишески звонко и почти радостно», этого чувства обреченности не знает. Они хотят победить, а не блистательно умереть на последнем параде.
В повести два центральных события — ночная атака курсантов на село, разгром фашистов и трагическое окружение их в лесу, гибель, отчаяние Рюмина, приведшее его к самоубийству. К войне народной, длительной, суровой он был не готов: у нее другие правила, она требует иных расчетов, иной агитработы. Алексей Ястребов видит, как буквально на глазах стареет Рюмин, теряется. Он пробует спасти его: «Ничего, товарищ капитан! Мы их, гадов, всех потом, как вчера ночью! Мы их... Пускай только... Они еще не так заблюют! .. У нас еще Урал и Сибирь есть, забыли, что ли! Ничего!»
Ничего не помогло: Рюмин застрелился, оставшись духовно в рамках предвоенных представлений о войне. Алексей Ястребов вспомнил урок солдата о приемах боя с танками. Развязка всех этих конфликтных узелков — в последнем сражении Алексея с неожиданно появившимся немецким танком уже после самоубийства Рюмина. Характерно, что окопом Алексею, из которого он бросил бутылку (и бросил не в лоб, а в «репицу»!), послужила полуприсыпанная могила недавнего командира. Началась и для него война, похожая на смертный бой, на суровый ратный труд, без ритуалов и обрядов парадного величия.
Позднее - вслед за Ю. Бондаревым, К. Воробьевым, Г Баклановым - новый тип «окопного реализма», серию боев в предельно критической ситуации без предрешенной победы, укрепят и пополнят А. Ананьев (19252001) с романом «Танки идут ромбом» (1963), В. Курочкин (1925—1976), создатель повести «На войне как на войне» (1965) с народным характером младшего лейтенанта Сани Малешкина, командира самоходки.
Ленинградец Виктор Курочкин, командир самоходной артустановки во время войны, необычайно тонко сочетает комические приключения Малешкина и его экипажа (они даже бросили свою машину, протаранив хату, не выключив мотора) и подвиг, как бы случайный. Герой гибнет от осколка, перерезавшего ему горло: «Саня задергался, захрипел и открыл глаза. А закрыть их уже не хватило жизни».
Фронтовые страницы современной прозы позднее были дополнены Вяч. Кондратьевым (1920—1993), написавшим повесть «Сашка» (1979), первую в его «ржевском цикле» (т.е. о мучительных боях подо Ржевом); Б.Л. Васильевым (р. 1924), прославившимся повестью «А зори здесь тихие...» (1969) и одноименным фильмом С.И. Ростоцкого (1972). Совершенно особыми страницами военной прозы - уже не лейтенантской, не окопной - станут в 70—80-е годы произведения Е.И. Носова (1925-2002) «Усвятские шлемоносцы» (1977) и В.П. Астафьева (1924-2001) «Пастух и пастушка» (1967; оконч. ред. 1989) и «Прокляты и убиты» (1992-1994). О них речь пойдет дальше.