Известно, что натурфилософия — умозрительное осмысление природы — начинается после разрушения сказки, сладкой легенды о незыблемой и невозмутимой природе. Она начинается тогда, когда человек осознает, что он, находясь внутри природы, оказался уже вне ее. И ему недостаточно только собирать факты, подробности, а нужна «тайна» как составная часть всего видимого мира, нужна некая утаенность, неявность во всем явном и очевидном. Без сказки правды в мире не бывает...
Человек страстно жаждет вернуться к природе, преодолеть отрыв, вновь созерцать будучи «не вне природы, а как бы внутри ее». Ведь истинная натурфилософия — это «жажда учения о слиянности природы и мысли».
Подробный анализ любого из рассказов «Царь-рыбы», этого многосоставного повествования о Сибири конца ХХ века, с сопоставлением испорченного бездуховностью, отчуждением поселка Чуш и спасаемой Богом Боганиды, с небывалой для ХХ века историей любви-благодарности Эли и Акима («Сон о белых горах»), крайне интересен. Но, пожалуй, всего важнее понять смысл рассказа, давшего название всей книге.
Опыт анализа рассказа «Царь-рыба». К моменту создания этого рассказа повесть американского писателя Эрнеста Хемингуэя «Старик и море» (1952), удостоенная в 1954 году Нобелевской премии, стала почти хрестоматийной. Читатели во всем мире — и в Советском Союзе — были изумлены отчаянной борьбой старого рыбака-кубинца Сантьяго вначале с добычей, гигантской меч-рыбой, а затем со стаями акул, рвущих эту добычу. Акулы превращают могучий корпус рыбы в «длинный белый позвоночник с огромным хвостом на конце». Выигран или проигран героем последний поединок с судьбой? Прав ли писатель в том, что «победитель не получает ничего»? Как понимать второй смысл поединка рыбака с акулами, это явное соучастие в страданиях рыбы, «соперничество в страдании», когда герой словно не добычу свою защищает от акул, не хлеб свой насущный, а... «собрал всю свою боль, и весь остаток сил, и всю свою давно утраченную гордость и бросил все это против мук, которые терпела рыба»?
После появления «Царь-рыбы» Астафьева никто не задумывался почему-то о сходстве (и отличиях) двух поединков, о стремлении героев Хемингуэя и Астафьева «купить себе хоть немного удачи, если ее где-нибудь продают», о молитвах, возносимых героями-рыбаками в Карибском море и на Енисее. В конце концов и герой Астафьева почти умоляет свою царь-рыбу смириться, не губить его, умоляет почти одинаково, слово в слово, с героем Хемингуэя:
«Послушай, рыба? — сказал ей старик. — Ведь тебе все равно умирать. Зачем же тебе надо, чтобы и я тоже умер?»
В Енисее, северной реке, в тех грозных водах, что изображает Астафьев, конечно, нет акул, но схватка рыбака-браконьера Игнатьича с царь-рыбой, гигантским осетром необыкновенной красоты и мощи, полна, как и у американского писателя, истинно эпического драматизма. Как и в «Старике и море», поимка такой рыбы — это великая удача, победа человека, по тогдашним понятиям — почти «покорение» природы. Царь-рыба не поймана на крючок, не попалась в сеть. О ней сказано иначе: «В этот миг заявила о себе рыбина, пошла в сторону, защелкали о железо крючки, голубые искорки из борта высекло... За кормой взбурлило грузное тело рыбины, вертанулось, забунтовало, разбрасывая воду, словно лохмотья горелого, черного тряпья... Что-то редкостное, первобытное было не только в величине рыбы, но и в формах ее тела... рыба вдруг показалась Игнатьичу зловещей».
В слове «заявила» важен корень — «явление», царственный приход, не униженный даже крючьями самоловов, пленом. Она не знает чувства плененности в родном, могучем Енисее!
Герой думает иначе: он поймал, пленил, покорил природу, добыча должна смирится. «Да что же это я? — поразился рыбак. — Ни Бога, ни черта не боюся, одну темну силу почитаю... Так, может, в силе-то и дело?»
Как далеко зашел человек в своем хищническом потреблении даров природы, что нагло потревожил даже донные глубины реки! И хорошо еще, что герой Астафьева испугался своей удачи как грехопадения, испугался своего упования на одну силу. С этого испуга — неведомого герою Хемингуэя! — и начинается у Астафьева движение сюжета совсем в иную сторону.
Никто не отнимает у Игнатьича добычи, не «обгладывает» ее, и нужды ломать весла о головы акул, как у героя повести «Старик и море», в рассказе Астафьева нет. Да и раздумий о прибыли, о деньгах в сознании Игнатьича, в отличие от помыслов старика, считающего, сколько фунтов отгрызла первая акула, не возникает. Есть сходство героев в одном: оба верят в свою силу, повторяют, на свой лад, что «глупо терять надежду», «забудь о страхе», «человека можно уничтожить, но его нельзя победить» (это у Хемингуэя) или «докажи, каков рыбак?»; «Царь-рыба попадается раз в жизни», «А-а, была не была! — удало, со всего маху Игнатьич жахнул обухом топора в лоб царь-рыбу»; «Не-ет! Не да-а-амся!» (это у Астафьева). Но на этом, пожалуй, сходство произведений, сюжетов борьбы кончается, и в «Царь-рыбе» вступает в силу иная тема покаяния и вины, которой нет в «Старике и море». В данном случае мы не говорим о различном масштабе дарований, своеобразии художественных решений.
Герой Астафьева, выбившись из сил, запутавшись в крючках из собственных самоловов, связанный одной гибельной цепью с царь-рыбой, воплощением могучей, непокоренной природы, в итоге... отказывается от своей добычи! Эта добыча грешна. Он боится ее как неожиданной кары, как призрака возмездия... Меч-рыба тоже долго таскает слабенькую лодку Сантьяго по теплому морю, но герою вовсе не страшно: он всегда находит огни Гаваны. В «Царь-рыбе» простора меньше, но он страшнее. Рыба тащит героя в глубину, в него вселяется покорность, «согласие со смертью, которое и есть уже смерть, поворот ключа во врата на тот свет» ... Ситуация покаяния, самоотчета перед гибелью осложняется тем, что, по сути дела, Игнатьич выпал из лодки, он висит на паутинке тетивы, висит над бездной воды... К тому же царь- рыба, измученная, израненная, щупая что-то в воде чуткими присосками, словно ждет от него ответа за все свои муки, за крючки, что он всадил в ее царственное тело:
«Он вздрогнул, ужаснулся, показалось, что рыба, хрустя жабрами и ртом, медленно сжевывала его заживо... нащупывала его и, ткнувшись хрящом холодного носа в теплый бок... будто перепиливала надреберье тупой ножовкой...»
Финальный аккорд всего поединка, итог безжалостного вторжения человека в природу, символ этого вторжения, технического превосходства человека — стальные крючья, кромсающие и ее и человека, — это моление Игнатьича:
«Господи! Да разведи ты нас! Отпусти эту тварь на волю! Не по руке мне она!»
По сути дела, герой ищет... поражения, которое и будет его нравственной победой!
Подобных молений в душе героя Хемингуэя не возникает, хотя он тоже молится о спасении добычи, мечтает о всеобщей радости: «Сколько людей накормлю»...
Астафьевский вариант борьбы рыбака с царь-рыбой, с судьбой, тесно связанный с другими рассказами повествования, сейчас предстает крайне тревожным. Его Игнатьич проходит все стадии мучений. То он вдруг осознает, что он, человек, — царь всей природы, и она, рыба, — царь реки — на одной ловушке и их караулит одна и та же мучительная смерть. Сама рыба уже кажется ему оборотнем. Но он вдруг вспомнил, давным-давно столкнул в реку безответную робкую деревенскую девчонку Глашку, столкнул с обрывистого берега из ревности. Он и ее, эту Глашу, умоляет, повиснув над бездной, простить его.
Есть что-то вещее, похожее на заклинание, в невысказанном упреке Глаши своему давнему обидчику: «Пусть вас Бог простит... а у меня на это сил нету, силы мои в соленый порошок смололись, со слезьми высочились».
Завершение поединка — и не примирение и не победа. Помогли ли моления Игнатьича или просто выпали — из ног ловца, из тела рыбы — зловещие крючья? Что-то их пока развело... Судить трудно, но, когда рыба ушла, когда вновь ее, природу, охватило буйство, герой ощущает: «...ему сделалось легче. Телу — оттого, что рыба не тянула вниз, душе — от какого-то, еще не постигнутого умом, освобождения» (выделено мной. — В.Ч.).
Может быть, совсем не случайно и фамилия Игнатьича, как и его брата по кличке Командор, — Утробин? «Волк по утробе вор, а человек — по зависти», — говорят в народе. И первая мысль Игнатьича при поимке царь-рыбы типично волчья, «утробных «В осетре икры ведра два, если не больше». И себя он видит еще сквозь призму двух утробных людей из поселка Чуша, нищеброда, попрошайки Дамки и бывшего бандеровца Трохотало: «Все хапуги схожи нутром и мордой». И прав — в глубоком суждении не об одной «Царь-рыбе», но о всем творчестве Астафьева — французский славист Жорж Нива:
«В основе повести — глубокое чувство грехопадения: человек виновен, человек портит подаренный ему мир. Забывается детство мира и детство человека, когда человек чувствовал «кожей мир вокруг». Социальная жизнь сурова, безжалостна. Человек — сирота на этой земле. Спасают человека чувство вины и чувство братства... Острое чувство вины, ослепляющее чувство одухотворенности мира — весь этот религиозный подтекст частично замаскирован, частично высказан в идеях и категориях нового почвенничества».
«Самостоятельный анализ текста
Пользуясь материалом раздела, посвященного книге В.П. Астафьева -«Царь-рыба», напишите эссе на тему -«Человек и природа в рассказе В. Астафьева -«Царь-рыба» и повести Э. Хемингуэя -«Старик и море».