(О. Мандельштам)
Что поражает читателя в «повестях-драмах», в «сжатых эпопеях», в рассказах Валентина Распутина? Прежде всего в повестях «Последний срок» (1970), «Живи и помни» (1974), «Прощание с Матёрой» (1976), «Пожар» (1985)? В рассказах 90-х годов «Не могу-у. ..», «Нежданно-негаданно», «В непогоду»? В новейшей повести, скорее чрезвычайно драматичном романе «Дочь Ивана, мать Ивана» (2003) с выстрелом, раздавшимся в грозной и грязной прокуратуре, этой кульминацией нравственного протеста главной героини. Невольно обращаешь внимание на определенную устойчивость, вечную повторяемость, сгущенность мотивов тревоги, знаков беды уже в самих распутинских названиях... Везде «крайнее» катастрофическое состояние, везде — жизнь дошла до края...
Может быть, именно эта особая «нежданность-негаданность», распутинский драматизм завязки, всего событийного ряда, открываемого то картиной затопления (не просто некоего сибирского села, но целого материка былой цивилизации!), то заревом пожара в лесном поселке, и поражает прежде всего.
Это не значит, конечно, что в произведениях Распутина нет напряженного внешнего действия, конфликтов, нет юмора, — есть в них и сочные бытовые сцены, и трагические уходы из жизни, есть развернутые, как лирические стихотворения, эпические пейзажи Сибири. Но впечатляет именно катастрофический ход событий, утрата многими героями внутреннего смысла жизни, исчезновение прошлого, защитной силы Дома, семьи. Везде, в любой строке, как электричество в проводах, «бьется», растекается обжигающая душу тревога, боль, жажда, о которой он сказал словами Ф.М. Достоевского: «Откройте русскому человеку русский «свет»... И увидите, какой исполин, могучий и правдивый, мудрый и кроткий, вырастет перед изумленным миром».
«Жизнь настыха облегченная, — говорит об одной незаметной утрате-катастрофе герой распутинской повести «Прощание с Матёрой». — Только при этой облегченности и себя чувствуешь как-то не во весь свой вес, без твердости и надежности, будто любому дурному ветру ничего не стоит подхватить тебя и сорвать — ищи потом, где ты есть; какая-то противная неуверенность исподтишка точит и точит: ты это или не ты?»
Все художественное пространство Распутина — и малые детали, и главные конфликты, и даже пейзажи — насыщено этими вопросами, страхами перед «облегченностью», т.е. беспочвенностью, бездомностью, и волей к самопознанию, самоидентификации, т.е. возрождению надежных ориентиров жизни. Он умный и внимательный смотритель русской жизни. Все напряжение в сжатых эпопеях (повестях) или драматичнейших новеллах писателя создается нравственными решениями то деревенской женщины Настены, принимающей на себя вину мужа-дезертира («Живи и помни»), то деянием Тамары Ивановны («Дочь Ивана, мать Ивана»), бросившей в одиночку вызов всеобщей запуганности и равнодушию.
Время, рубеж ХХ и XXI веков, заставило всех задуматься: а случаен ли вообще многозначительный, провидческий, «болевой» эпиграф Распутина к повести «Пожар» — строка из народной песни «Горит село, горит родное»? Этот пожар, интонации боли за человека и Родину преобразили и сюжеты, и характеры, и всю структуру распутинского повествования, включая язык и исполненные скорбной тоски лирические «сверхпейзажи» с неизменной Ангарой, Байкалом — «светлым оком Сибири».
«Пожар», то тлеющий, то вспыхивающий, — везде. Рубеж веков вынес свое определение источника нашего жизненного опыта: «Свой жизненный опыт мы получаем в условиях катастроф» (так сказал великий немецкий драматург ХХ века Бертольт Брехт).
Былое причисление Валентина Распутина к «деревенским писателям» с их специфической, достаточно узкой почвеннической проблематикой сейчас выглядит справедливым лишь отчасти. Не в боязни за деревню только, которую «город таранит», — секрет духовной мощи сильного страдальческого духа, целостности всего пространства сжатых романов Распутина. Жизнь в России таранит и город и село. Горит не одно село родное, пожар тлеет в душах, порождая или усталость, или протест.
Безусловно прав был зарубежный ученый Жорж Нива, сказавший еще в 1978 году об Астафьеве и Распутине, словно предвидя всю их весьма различную эволюцию: «У Астафьева мы находим больше, чем шаблонное почвенничество. У него, как и у Валентина Распутина, обнаруживается острая духовная жажда... Главное стремление, пусть тревожное, пусть смутное — к просветлению... Острое чувство вины, ослепляющее чувство одухотворенности мира — весь этот религиозный подтекст частично замаскирован, частично высказан в идеях и категориях нового почвенничества».