Писатель родился в 1937 году в селении Усть-Уда Иркутской области (впоследствии исчезнувшем, попавшем при создании водохранилищ в зону затопления), окончил Иркутский университет и некоторое время работал журналистом в сибирских газетах.
В университете Распутин познакомился и подружился с Александром Вампиловым, другим знаменитым иркутянином, автором пьес «Утиная охота», «Старший сын», «Прошлым летом в Чулимске». Вскоре после первых публикаций 1965—1967 годов он вошел как духовно близкий художник в круг друзей В. Шукшина, В. Белова, В. Чивилихина. Долгие годы Распутин дружил с В.П. Астафьевым, органически усвоил многое в философских и патриотических исканиях московских художников И. Глазунова, К. Васильева, великого композитора Г.В. Свиридова, круга писателей журнала «Наш современник», включая его поэтическое крыло (С. Викулов, В. Соколов, Н. Рубцов, Ю. Кузнецов, С. Куняев).
Он не ведал чувства сиротства, бездомности, духа кочевья. В очерке «Иркутск с нами» (1979) Распутин, обычно чуждый патетики, громких слов, скажет о родной Сибири, о Байкале, об Ангаре, которую он проехал «вверх и вниз по течению», о Родине почти как певец «русского леса» Леонид Леонов:
«Удивительно и невыразимо чувство Родины... Какую светлую радость и какую сладчайшую тоску дарит оно, навещая нас то ли в часы разлуки, то ли в счастливый час проникновенности и отзвука! И человек, который в обычной жизни слышит мало и видит недалеко, волшебным. образом получает в этот час предельные слух и зрение, позволяющие ему опускаться в самые заповедные дали, в глухие глубины истории родной земли... Былинный источник силы от матери-земли представляется ныне не для избранных, не для богатырей только, но для всех нас источником исключительно важным и целебным, с той самой волшебной живой водой» (выделено мной. — В. Ч.).
«Деревенская проза» к моменту появления В. Г. Распутина — а он на пять лет моложе В. Белова, на восемь лет В. Шукшина, на целых семнадцать лет Ф.А. Абрамова — развивалась очень бурно. Она накопила множество обобщений и лирических осмыслений чувства Родины, счастья «тихой родины» (Н. Рубцов). Накопила — в особом виде — эмоциональных признаний в любви к истокам, к детской избяной колыбели, к сенокосу, к избе - святилищу земли, к особому миропорядку, «ладу», т.е. регламенту и духу семейной, хозяйственной и религиозной жизни деревенского дома.
Первая повесть В. Распутина «Деньга дая Марии» (1967) показала массовому читателю, что молодой писатель еще высоко ценил в прозе сюжетное начало, мгновенную драматизацию будничного течения жизни, ценил такие «нарушения» покоя и тишины, которые, как вспышки, озаряют всю жизнь героев и «тихой» Родины. Чаще всего эти нарушения — беда, «знаки беды» разного масштаба.
Его ранняя проза уже несла в себе дух тревоги, скрытой до поры катастрофичности. В 1997 году писатель признается:
«Стал я по ночам слышать звон. Будто трогают длинную, протянутую через небо струну, и она откликается томным, чистым, занывающим звуком... Вызванивающий, невесть откуда берущийся, невесть что говорящий сигнал завораживает меня... повергает меня в оцепенение: что дальше?
Что это? — или меня уже зовут?» («Видение»)
Этот образ И.В. Гоголя — «струна звенит в тумане» («Записки сумасшедшего»), — видимо, долго вызревал в сознании Распутина. Звенящая струна тревоги, символ быстротекущей жизни, беды звучит уже в первой повести писателя.
В этой повести беда вроде бы небольшая, вполне земная: у продавщицы сельского магазина Марии обнаружилась недостача в тысячу рублей. Она по простоте душевной, в силу близких, почти родственных отношений с односельчанами, друзьями с детских лет, порой не отчужденно продавала товары, а часто давала их в долг, плохо считала. Как заметила биограф Распутина Светлана Семенова, — «магазин Марии, где женщины часами судачили о жизни, где брали даже мелкие ссуды, где сдерживали продажу водки, главного зла, — а до этого здесь уже «погорели» две продавщицы, — нес с собой «родственно-душевный», «патриархальный» тип исполнения своей службы, естественный в условиях небольшого сельского коллектива». И вот ревизор обнаружил недостачу в тысячу рублей. Это ужаснуло и Марию, и мужа ее тракториста Кузьму, и детей. Ревизор, правда, пожалел героиню и дал доброй, непрактичной Марии возможность за пять дней собрать недостающие деньги... Данный эпизод остро поставил вопрос: а как поведет себя вся патриархальная, природная среда, соборная душа народа в отношении Марии? Явит ли она всю силу родства, праведнические начала, совесть? Спасет ли героиню?
Весь конфликт повести еще эскизен, в известном смысле предварителен. Мы только ощущаем, что островок, материк замкнутого, «обетованного» пространства, где еще не знают роковой силы «квитанции», «ссуды», «недостачи», «банкротства» (т.е. власти и игры денег), только окружают силы сурового, дисгармоничного мира. Какой- то мимолетный намек на катастрофическое, «запредельное» обесчеловечивание звучит, правда, в мольбе Марии о спасении. Она страшится не одной тюрьмы, а распада личности, распада вне своего дома, в отрыве от защитной силы семьи. «Я вспомнила, кто-то рассказывал, что бабы там, в тюрьмах этих, вытворяют друг над другом. Срам какой. Мне стало нехорошо. А потом думаю: да ведь я еще не там, а еще здесь», — говорит она, виновная без вины, мужу Кузьме (выделено мной. — В.Ч.).
Кстати говоря, этот же мотив «я еще не там, а еще здесь» прозвучит и в последней повести Распутина «Дочь Ивана, мать Ивана». Но куда громче и страшнее, безысходнее! После выхода из зоны героиня повести Тамара Ивановна осознает, как сблизились эти «там» и «здесь», тюрьма и преступная насквозь «нормальная» жизнь:
«И вот теперь, жадно всматриваясь в людей, оставшихся здесь, ничем не стесненных, безоговорочно себе принадлежащих, она вдруг поразилась: да ведь это лица тех, за кем наблюдала она там. Те же самые стылость, неполнота, следы существованья только одной, далеко не лучшей частью» (выделено мной. — В. Ч.).
Время с его «порчей» как будто бы прошло сквозь народ, сквозь людей, заставило везде перешагивать годы только частью себя, и далеко не лучшей частью. Все лучшее в душах — не развернуто, спрятано.
...В целом же повесть «Деньги для Марии» с хождениями Кузьмы с шапкой по избам, с собранием в колхозе, на котором председатель предложил служащим просто расписаться в ведомости, а деньги отдать в долг Кузьме на спасение Марии, выглядит бытовым происшествием. Не на большой еще глубине ведется исследование душ.
Эту же тему Распутин продолжит в последующей серии «повестей-трагедий», начиная с повести «Последний срок», затем в повестях «Прощание с Матёрой» и «Пожар». И после пятнадцати лет работы в жанре публицистики, очеркистики — в повести «Дочь Ивана, мать Ивана» и новеллистике 90-х годов. И в каждом из этих произведений — все тот же сюжетный момент катастрофы и его отражение в психике. И всякий раз — острое ощущение нехватки в человеке сил для борьбы с этой бедой и.. все более трепетные мольбы, обращения к некоей высшей спасительной силе. Отметим, что и силы добра от повести к повести становятся все более обожествленными, христианскими, а героини, посланцы добра, почти святыми (таковы и старуха Анна в повести «Последний срок», и старухи с острова Матёра). А силы зла, «разлада» предстают все более дьявольскими, бесовскими: такова в повести «Пожар» одичавшая, человекообразная биомасса неких люмпенов (без Бога в душе, без совести), не спасающих общее добро в час пожара, а разворовывающих его. Подобная поляризация увеличивает и меру страдания лучших героев, их тоски, ощущения слабости своих сил, и глубину и страстность молений, протеста писателя, драматизм его «сжатых эпопей».
Случайно ли именно женские характеры властно и естественно выдвинулись в центр художественного космоса писателя? Они у него воплощение и страдания от несовершенства мира, и нравственного суда. Один из современников В. Распутина трагический поэт-бард Александр Башлачев почти по-распутински сказал о невольной участи, обреченности именно женщины на подвиг спасения жизни: «Женщина гораздо выше, чем человек. Это еще один из языков, на котором с нами говорит мировая душа». В. Распутин назовет женщину «мироткущей», созидающей ткань, основу жизни, дар любви.
Хочется вспомнить и еще одного современника Распутина, поэта-эмигранта Наума Коржавина, использовавшего некрасовский образ русской женщины. утверждая своеобразный «женоцентризм»:
...Столетье промчалось. И снова
Как в тот незапамятный год -
Коня на скаку остановит,
В горящую избу войдет.
Ей жить бы хотелось иначе,
Носить драгоценный наряд..
Но кони — все скачут и скачут.
А избы горят и горят.
(«Вариации из Некрасова»)
Само понимание жертвы, трагического решения (скажем, самоубийства Настены, бросившейся в воды Ангары, попытки самоубийства Тамары Ивановны после мести злу) у В. Распутина будет чрезвычайно углублено. Русский философ А. Лосев однажды определил двойной смысл жертвенного поступка:
«В жертве сразу дано и наше человеческое ничтожество и слабость, и наше человеческое достоинство и сила... бессмыслица и тьма прожитой жизни отмирают и забываются как тяжелый и уже миновавший сон».
Взгляните сквозь призму этой мысли на жертвенные подвиги героинь Распутина. На сам «пожар» в известной повести, на переживание «непогоды» в рассказе «В непогоду»... Во все «горящие избы», т.е. узлы бед, входят его героини.