«Повесть-драма» или сжатая эпопея» В. Распутина — явление не застывшее, не случайная находка, лишенная развития, обновления. Писатель объективно запечатлел в ней драматичную ситуацию времен так называемого «застоя»: человек 60—70-х годов уже утрачивал опору в незыблемой, как казалось до этого, официозной идеологии, риторике, в предписанной морали. На него надвинулись новые, непонятные ему силы — то власть денег, то образцы карьеризма, имитаций служения Родине, а в сфере экологии — «осушений» и «затоплений», «пожаров», осветивших облик невиданной породы «нелюдей»... устоять, где взять силы, веру, сберечь себя? Или вымаливать помощи у Бога, или вносить «добавку» — в виде водки — в организм, как Михаил в «Последнем сроке», т.е. медленно убивать себя?
Тревожнейший вопрос — почему люди начинают жить не лучшей стороной души, низменной, даже подлой? — в разных формах возникал перед Распутиным уже в 70-80-е годы. Русская беда, вернее, понимание ее теми, кто в нее ввергнут обманом, духом пассивности, иждивенчества, зреет крайне трудно, мучительно. Она часто сливается с бытом, гаснет в людской многотерпеливости, всепрощении.
Обратимся к проблематике повести «Последний срок». Все ли читатели ощутили в полной мере в 1970 году скрытые тревоги писателя в этой драматичнейшей повести? Тревоги, изложенные несхематично, исключительно пластично переведенные в два сюжетных течения, вернее, противотечения под крышей избы? Но сейчас тогдашнее восприятие уже изменилось: время внесло свои поправки... Подтекст стал текстом, намеки зазвучали в полную силу.
Задумайтесь над одним из самых загадочных эпизодов повести — над ситуацией с ожиданием и неприездом к умирающей старухе Анне как раз ее любимейшей, младшей дочери Татьяны (Таньчоры). Казалось бы — хватит драматизма в самом прощании с жизнью, в снах старухи, невольном потрясении обыденного сознания, возникшем в ее детях. Но вдруг — еще одна неожиданная ступень драматизации, сгущения всего пограничного состояния просветлений и помрачений, в котором старуха даже «смерть свою умаяла до того, что та теперь не в силах сюда добраться».
Есть что-то очень трогательное в том, как терпеливо, но и упрямо, истово ждет эта Анна, мать пятерых детей (четверо из них уже сидят возле нее), именно эту загадочную дочь, ждет как небесную гостью. «Не хватало только Татьяны»; «Танчора, — с мольбой выговорила старуха»; «Вот Татьяна и теперь не едет... Если она и сегодня не приедет, мать с ума сойдет. Она и так-то надоела нам со своей Таньчорой: то во сне ее увидит, то еще как».. «И вот Таньчора как уехала, так и сгинула» и т.п.
Серия подобных обмолвок, мысленных обращений матери к дочери, далекой, какой-то «нездешней», оставшейся где-то за пределами мира, во всем понятного и старухе и «здешним», земным детям Варваре, Люсе, Илье, Михаилу, в конце концов завершается воспоминаниями старухи о письмах от Таньчоры.
В письмах сына Ильи она, мать, запомнила: торопливо и как бы в шутку он спрашивал: «Как там мать дышит? Как там у матери делишки?» Дочь Люся, непрерывно наставлявшая «темную» родню, сохранила и в письмах свой менторский склад речи: «Скажите маме, что лекарства помогают в любом возрасте», «Следите, чтобы мама зимой одевалась лучше».
Какие ритуальные, дежурные чувства! Да еще командное высокомерие...
Письма Танчоры, весь ее лишь отчасти раскрытый духовный облик как бы вводят в диадог с матерью совсем иного, высшего посредника, души соединяются куда более вечной и великой связью. Та богатая духовность, сила внутреннего чувства, некоторая метафизичность беспокойства, которые были достоянием «высоко культивированного сознания», как заметила С. Семенова, автор книги «Валентин Распутин», явились в этой простой крестьянке.
«То, что Таньчора хотела сказать ей, она говорила не через кого-то, а прямо, как бы видя перед собой мать, она не писала: «скажите маме», она писала: «мама моя!», и это ласково-призывное и одинокое «мама моя!» заставляло старуху замирать от счастья и страха...» (выделено мной. - В.Ч.).
«И старуха вдруг светлела, легко, кончиками узких губ произносила те же самые слова и слышала в них только ласку, пронизанную мягким Таньчориным голосом. Потом слова эти повторялись уже без нее, без старухи, без ее губ — одним Таньчориным голосом, звучащим близко и ясно, как наяву, но все тише и тише; наконец они умолкали до полного беззвучия» (выделено мной. - В.Ч.).
Дар постижения интимнейших взаимосвязей, духа родственности людей — одно из замечательнейших свойств таланта Распутина.
Старуха больше уверена в детях-простецах, вроде Варвары, Ильи, Люси: тут нет чрезмерной утонченной душевности, их помыслы просты и «кротки», но зато нет и большой опасности для их жизненного устройства! Невысоко в душевном плане взлетят, но не сильно и ушибутся, если упадут, эти Икары! Они и разъехались бесчувственно за день до смерти матери, оказавшись близко к ней лишь физически.
Варвара уже сейчас готова «обвыть», т.е. оплакать по старому канону, мать... И оплачет в меру горестно, но, к счастью, ничего с ней и после этого не случится. И будет она донашивать то платье, которое сшила для похорон «официозная» Люся, которое она, Варвара, вынянчила. Михаил и до поминок... «помянул» ее, мать, с Ильей...
Совсем иной состав любви и душевной приязни у старухи и Танчоры. Никак не хочет старая Анна умирать в одиночку. .. без последней встречи с Таньчорой! Тоска не отпускает ее из жизни.
В повести еще почти ничего не говорится об огромном, бушующем где-то за пределами избы мире, о том опыте страданий и катастроф, встреч со злом, скитаний, что, видимо, и сформировал эту сверхчуткость, свет души в неведомой Таньчоре, «русский свет», о котором ныне так тревожится Распутин-публицист; но в ней, неведомой, пребывающей за пределами быта, — истоки нравственных решений, всей красоты других, «явных» героинь писателя — Настены, Тамары Ивановны.
Как много сказано этим простейшим, несущим и радость и боль возгласом «мама моя!».
«Старуха не помнила, чтобы Таньчора так называла ее дома — нет... Значит, дочь нашла для нее их уже там, на чужой стороне; старуха шепотом, одними губами произносила обращенное к ней «мама моя!» и слышала в нем такой сиротливый стон, такую боль, что ей становилось жутко, и она втихомолку от себя плакала, думая, что не помнит начала слез, и говоря себе, что они пролились совсем по другой причине... Смириться со своими страхами, а это было еще хуже, тогда труднее было искать надежду. Надежда идет от Бога, думала старуха, потому что надежда робка, стеснительна, добра, а страхи, которые от черта, навязчивы и грубы, — так зачем поддаваться им?» (выделено мной. — В. Ч.).
Не правда ли — очень интимный и непростой путь от одной души к другой, от материнского сердца к дочернему, путь догадок и сострадания к нелегкому, видимо, жизненному странствию родной сиротствующей души рисует Распутин? Как нелепа на этом фоне сама мысль о неприятии Распутиным города, «асфальта», вся схема примитивного почвенничества, которой его некогда подчиняли!
Все пестрые эпизоды прощания детей с матерью словно вписаны в предельно одухотворенное пространство. Временами кажется, что и тень шолоховской Ильиничны, зовущей сына Григория в финуже эпопеи в лунную ночь, стоя у плетня, молящейся за него, тоже умершей после того, как ей стало ясно, что сына она не дождется, — словно наложилась на характер героини Распутина.
Повесть «Последний срок» имеет многозначительную концовку, скупо освещающую весь скрытый, но весьма напряженный конфликт (и это при внешнем согласии персонажей, постоянном миротворстве со стороны главной героини старухи Анны!) между умирающей старухой и приехавшими (и, увы, отъехавшими бесчувственно) детьми. Финуж, как и название, это выдвинутый вперед элемент содержания. Что же сказано в финале?
Девочка Нинка, внучка старухи, увидела, как один из отъезжающих грубовато предлагает другому: «Может, на дороженьку выпьем?», другая «тетя» (Лгая), явно не слыша слов старухи: «Помру я, помру. От увидите. Седни же. Погодите чутельку, погодите», советует бабушке нечто предельно нелепое: «Выздоравливай, мода. И не думай ни о какой смерти». Девочка сделала краткий свой вывод:
«Они нехорошие, — жалея старуху, сказала Нинка об отъезжающих.
Губы у старухи шевельнулись — то ли в улыбке, то ли в усмешке» (выделено мной. — В. Ч.).
В этой первой зрелой повести Валентин Распутин, по существу, вырвался из проблематики и даже поэтики писателей эпохи оттепели, шестидесятников.
* САМОСТОЯТЕЛЬНЫЙ АНАЛИЗ ТЕКСТА
Прочитайте рассказ В. Распутина «Не могу-у...», вошедший в шигу «Век — век люби» (1982), и проанализируйте его, опираясь на следующую систему вопросов и заданий.
1. Обратитесь к началу повествования. Укажите в нем характерные признаки жанра путевого очерка. Какой тон повествованию задает экспозиционная часть рассказа — описание поезда, вагона и пассажиров?
2. Что более всего поражает автора-повествователя во внешнем облике пьяного страдальца? Как соотносятся в нем «прежний человек» и «догорающее черным жаром» человекоподобное существо? Что побуждает рассказчика вспомнить имена Стеньки Разина и Ермака, Минина и Пожарского? Почему так важна в рассказе эта историческая ретроспектива?
3. Как соприкосновение с чужой трагедией выявляет меру человеческого в кладом из участников «дорожной» сцены? Какими «болевыми точками» изобилует беседа «проезжающих» с опустившимся человеком со странным именем Герольд? роль в характеристике героя играют слова «бич», «бичевать» (одна из расшифровок слова «бич» — «бывший интеллигентный человек»)?
4. Какое новое звучание обретает в финале рассказа тема дороги, жизненного пути? Как в контексте общей проблематики рассказа звучит последний диалог:
«—А куда едешь? Где сходить тебе? — неловко и озадаченно спросил еще верзила.
Мужик вскинул голову и прокричал:
— Где сбросят. Понятно? Где сбросят... »
5. Какие «знаки беды» разглядел Распутин-художник в так называемые «застойные» годы российской жизни? Какое продолжение получила тема «убывания» человека в последующем творчестве писателя? В чем глубинный смысл основного лейтмотива повествования — реплики-стона «Не могу-у...»?