I. История создания.
Поэма писалась 6—31 октября 1833 года в Болдине. Не была напечатана сразу, так как Николай I потребовал убрать второй лик Петра и сцену бунта.
Пушкин исправлял поэму в 1836 году, после его смерти правил Жуковский. «Медный всадник» был опубликован в 1837 году в «Современнике» в искаженном виде. Полностью поэма увидела свет лишь в 1919 году.
В 1831 году Пушкин интенсивно изучает Великую Французскую революцию, но прерывает работу, увлекаясь темой Петра. В январе 1833 года пишет «Историю Пугачева», заканчивает ее во вторую болдинскую осень, в этот же период завершает работу над поэмой «Медный всадник».
Такое совпадение объясняется интересом писателя к проблемам:
— судьбы России,
— истории и личности, в частности личности и самовластья,
— бунта.
II. Основной конфликт поэмы — конфликт между государством и личностью.
1. Воплощается он прежде всего в образной системе: противопоставлением Петра и Евгения.
ОБРАЗ ПЕТРА I центральный в поэме.
1) Еще с XVIII века сформировались две противоположные оценки Петра:
— Петр — великая личность, с которой связано начало процветания России.
— Петр — деспот, а в народной литературе — антихрист.
Зги точки зрения опосредованно переносились и на одно из его деяний — строительство Петербурга. Далее все художники при воплощении темы Петра так или иначе склонялись либо к одной, либо к другой версии.
|
ПЕТР - ВЕЛИКАЯ ЛИЧНОСТЬ: Ужасный чудными делами Зиждитель мира искони Своими положил судьбами Себя прославить в наши дни: Послал в Россию Человека, Каков не слыхан был от века Сквозь все препятства он вознес Главу, победами венчанну, Россию, грубостью попранну, С собой возвысил до небес. В полях кровавых Марс страшился, Свой меч в Петровых зря руках, И с трепетом Нептун чудился, Взирая на российский флаг. В стенах внезапно укрепленна И зданиями окружения Сомненная Нева рекла «Или я ныне позабылась И с оного пути склонилась, Которым прежде я текла?» («Ломоносов. «Оде на день восшествия на престол Елисаветы Петровны 1747 года») |
ПЕТР — ДЕСПОТ, закабаливший свой народ и покушающийся на свободу других народов: Мазепа «Я чту Великого Петра; Но — покорялся судьбине, Узнай: я враг ему отныне!.. Шаг этот дерзок, знаю я; От случая всему решенье, Успех неверен,— и меня Иль слава ждет, иль поношенье! Но я решился: пусть судьба Грозит стране родной злочастьем,— Уж близок час, близка борьба, Борьба свободы с самовластьем!» (Рылеев. «Войнаровский») |
В «Медном всаднике» сочетаются обе оценки, отношение к Петру автора сложное, неоднозначное. Величие Пушкина именно в том, что ему удалось достичь целостного взгляда на личность и эпоху Петра. Не только до него (XVIII век), но и после него писатели и философы не могли примирить в своих концепциях две противоположные точки зрения. Так, в 1830 — 40-е годы именно оценка петровских преобразований стала важнейшим пунктом расхождения западников и славянофилов.
2) Концепция личности Петра I к моменту написания «Медного Всадника» была уже в общем виде сформулирована Пушкиным.
— Уже в «Истории Петра», материалы для которой Пушкин собирал с 1832 года, он отмечает противоречивость политики Петра;
Разность между государственными учреждениями и временными указаниями: первые суть плоды ума обширного, исполненного доброжелательности и мудрости, вторые нередко жестоки, своенравны и, кажется, писаны кнутом.
«Петр I — одновременно Робеспьер и Наполеон (воплощение революции)» («О дворянстве»). Робеспьер рушит старое, Наполеон закладывает новое.
Общие мотивы в образах Петра и Наполеона соотносятся с романтической трактовкой.
— И Наполеон, и Петр — деспоты.
|
НАПОЛЕОН Тебя пленяло самовластье Разочарованной красой. И обновленного народа Ты буйность юную смирил, Новорожденная свобода, Вдруг онемев, лишилась сил. («Наполеон», 1821) Сей всадник, перед кем склонилися цари, Мятежной вольности наследник и убийца («Недвижный страж дремал на царственном пороге...», 1824) |
ПЕТР Начало славных дней Петра Мрачили мятежи и казни. («Стансы», 1826) И, озабоченный войной, Гнушаясь мнимой клеветой, Донос оставя без вниманья, Сам царь Иуду утешал И злобу шумом наказанья Смирить надолго обещал! («Полтава», 1829) |
— Презрение к человечеству как романтический мотив:
|
Тогда в волненье бурь народных Предвидя чудный свой удел, В его надеждах благородных Ты человечество презрел. («Наполеон», 1821) |
Петр презирал человечество, может быть более, чем Наполеон. («Заметки по русской истории XVIII в.») |
См. подробно «Повторение»: «Образ Петра I в творчестве Пушкина».
3) Пушкин пытается и в «Медном всаднике» создать свою трактовку личности и государственной деятельности Петра I. Изображены два лика Петра:
— Если во вступлении Петр — человек и государственный деятель:
На берегу пустынных воля
Стоял он, дум великих полн,
И вдаль глядел.
— то в основной части поэмы Петр — памятник первого русского императора, символизирующий самодержавную власть.
Автор заставляет Евгения вступать в единоборство не с Петром-человеком, а с Петром-памятником.
— Величие Петра в патриотизме, понимании исторической закономерности. Во вступлении Петр предстает как решительный, деятельный, мудрый, направляющий свой народ.
Поэма начинается описанием замысла создания города. Используется множественное число («мы»). Петр как вождь нации, объединяющий всех, не самодур, так как призван осуществить историческую необходимость:
И думал он:
Отсель грозить мы будем шведу.
Здесь будет город заложен
На зло надменному соседу.
Природой здесь нам суждено
В Европу прорубить окно,
Ногою твердой стать при море.
Сюда по новым им волнам
Все флаги в гости будут к нам,
И запируем на просторе.
Петром руководит идея блага Отечества, а не произвол. Замысел Петра продолжает воплощаться:
Прошло сто лет, и юный град,
Полнощных стран краса и диво,
Из тьмы лесов, из топи блат
Вознесся пышно, горделиво.
— В собственно «петербургской повести» Петр предстает как кумир, памятник первому русскому императору, символ и хранитель русского самодержавия, готовый подавить любой протест:
И прямо в темной вышине
Над огражденною скалою
Кумир с простертою рукою
Сидел на бронзовом коне.
210
Неподвижность, окаменелость для Пушкина — отсутствие жизни, то есть негативная характеристика.
В описании второго лика Петра есть презрение к человечеству, к страданиям, которые приносит «маленькому человеку» воплощение великих замыслов, но это черта самовластья, а не отдельного человека.
— Антитеза и соединение иррационального и рационального в образе Петра.
Петр в поэме, с одной стороны, выступает как носитель рационального, то есть созидающего, упорядочивающего начала:
Красуйся, град Петров, и стой
Неколебимо, как Россия,
Да умирится же с тобой
И побежденная стихия:
Вражду и плен старинный свой
Пусть волны финские забудут
И тщетной злобою не будут
Тревожить вечный сон Петра
С другой — как воплощение иррационального — фантастического, нереального, безумного: во всех частях, кроме вступления, его имя избегается; иррациональное начало в образе Петра связано с его статуей. Медный всадник предстает среди буйства стихий.
И обращен к нему спиною,
В неколебимой вышине,
Над возмущенною Невою
Стоит с простертою рукою
Кумир на бронзовом коне.
Ужасен он в окрестной мгле!
Какая дума на челе!
Какая сила в нем сокрыта!
Это иррациональное начало раскрывается с помощью элементов фантастического:
Показалось
Ему, что грозного царя,
Мгновенно гневом возгоря,
Лицо тихонько обращалось...
И, озарен луною бледной,
Простерши руку в вышине,
За ним несется Всадник Медный
На звонко-скачущем коне...
Конфликт истории и личности в «Медном всаднике» раскрывается также через изображение судьбы ОБЫКНОВЕННОГО ЧЕЛОВЕКА. Делая Петра как можно более великим и недоступным состраданию (изваяние, памятник), Пушкин в то же время стремился изобразить Евгения как можно более незаметным, «маленьким» человеком. Сначала поэт хотел наделить его громким именем и рассказать о великих предках, но потом отказался от этого замысла.
1) Хотя Евгения традиционно не включают в галерею «маленьких людей» (Самсон Вырин из «Станционного смотрителя» Пушкина, Акакий Акакиевич Башмачкин из «Шинели» Гоголя, Макар Девушкин из «Бедных людей» Достоевского и др.), тем не менее некоторые типические черты этих героев находим и в Евгении.
— Единственное, что оставляет автор из сведений о герое в окончательной редакции — это то, что он «где-то служит» и что он беден. То есть образ фактически лишается индивидуальных черт. Евгений становится одним из многих, «маленьким человеком», чей мир ограничен заботами о деньгах, печалями о бедственном положении:
Что был он беден, что трудом
Он должен был себе доставить
И независимость и честь...—
и единственной мечтой о скромном семейном счастье с Парашей.
— Петр I становится для Евгения тем «значительным лицом», которое появляется в жизни любого «маленького человека» с тем, чтобы разрушить его счастье (ср. «Идейно-художественное своеобразие повести «Шинель»),
Евгений вздрогнул. Прояснились
В нем страшно мысли. Он узнал
И место, где потоп играл,
Где волны хищные толпились,
Бушуя злобно вкруг него,
И львов, и площадь, и того,
Кто неподвижно возвышался
Во мраке медною главой,
Того, чьей волей роковой
Под морем город основался...
— Гибель героя после потери самого дорогого и неудачной попытки протестовать сближают этот образ с другими «маленькими людьми» русской литературы (см. тему «Образ «маленького человека» в русской литературе I половины XIX в.» — т.2).
2) Однако Евгения все же нельзя однозначно поместить в ряд «маленьких людей» русской литературы.
— Он, в отличие от других представителей этого литературного типа, дворянин:
Прозванья нам его не нужно.
Хотя в минувши времена
Оно, быть может, и блистало...
— Конфликт в поэме шире, чем традиционный конфликт «маленького человека» с обществом.
— Авторская оценка неоднозначна. Обычно симпатии автора на стороне «маленького человека». Евгений же, вступив в неравный спор, наказан безумием.
Кругом подножия кумира
Безумец бедный обошел
И взоры дикие навел
На лик державца полумира.
Безумие для Пушкина именно наказание, оценивается отрицательно. Ср.безумие Германна в «Пиковой даме» или стихотворение 1833 года:
Не дай мне Бог сойти с ума.
Нет, легче посох и сума;
Нет, легче труд и глад.
3) Ненависть Евгения не оправдывается, так как, по мнению Пушкина, протест в душе человека не должен выливаться в форму угрозы. Обыденность неспособна оценить величие, не ей о нем судить:
И с той поры, когда случалось
Идти той площадью ему,
В его лице изображалось
Смятенье. К сердцу своему
Он прижимал поспешно руку,
Как бы его смиряя муку,
Картуз изношенный сымал,
Смущенных глаз не подымал
И шел сторонкой.
2. Величие, государственный масштаб образа Петра и ничтожность, ограниченность кругом личных забот Евгения подчеркивается композиционно.
Монолог Петра во вступлении («И думал он: Отсель грозить мы будем шведу...» ) явно противопоставлен «думам» Евгения в первой части «петербургской повести».
О чем же думал он? о том,
Что был он беден, что трудом
Он должен был себе доставить
И независимость и честь;
Что мог бы Бог ему прибавить
Ума и денег. Что ведь есть
Такие праздные счастливцы,
Ума недальнего ленивцы,
Которым жизнь куда легка!
3. Наконец, конфликт поддерживается и стилистически.
— Так, вступление и эпизоды, связанные с «кумиром на бронзовом коне» (линия Петра и «медного всадника») выдержаны в традиции оды — самого государственного жанра.
— Там, где речь идет о Евгении, господствуют художественные принципы позднего Пушкина; прозаичность, «антиметафоризм».
Если сравнить ритмический рисунок сцен, связанных с Петром, и сцен, связанных с Евгением, то можно отметить — маршевую четкость, точное соответствие предложения стихотворной строке в первом случае:
Ужасен он в окрестной мгле!
Какая дума на челе!
Какая сила в нем сокрыта!
А в сем коне какой огонь!
— И спотыкающийся ритм, переносы во втором:
Мы будем нашего героя
Звать этим именем. Оно
Звучит приятно; с ним давно
Мое перо к тому же дружно.
Лишь в единственном месте, в сцене бунта, где Евгений в безумии возомнил себя равным Петру, автор, говоря о Евгении, обращается к высокому стилю:
Чело
К решетке хладной прилегло,
Глаза подернулись туманом,
По сердцу пламень пробежал,
Вскипела кровь. III. III.
III. Петербург в «Медном всаднике».
Образ Петербурга не просто является фоном действия, а прямым участником конфликта личности и истории. Именно в образе Петербурга проявляется неоднозначность решения этого конфликта.
1. Оценка Петербурга, в конечном счете, восходит к двум точкам зрения на личность и преобразования Петра:
1) Петербург помогли создать божественные силы (версия, любимая классицистами — см. выше).
2) Петербург — город, на строительстве которого погибло много людей, его строили дьявольские силы.
Как и в трактовке образа Петра, Пушкин не отдает предпочтения ни одной из версий о Петербурге.
— В начале поэмы Пушкин высказывает отношение к Петру через отношение к Петербургу. Петербург воспринимается как памятник усилиям Петра и народа, как памятник созидающей силе:
Люблю тебя, Петра творенье,
Люблю твой строгий, стройный вид...
Петербург стал, как и задумал Петр, оплотом России, ее торговым, морским и военным центром.
Люблю воинственную живость
Потешных Марсовых полей,
Пехотных ратей и коней
Однообразную красивость,
В их стройно зыблемом строю
Лоскутья сих знамен победных,
Сиянье шапок этих медных,
Насквозь прострелянных в бою.
Люблю, военная столица,
Твоей твердыни дым и гром,
Когда полнощная царица
Дарует сына в царский дом,
Или победу над врагом
Россия снова торжествует,
Или, взломав свой синий лед,
Нева к морям его несет
И, чуя вешни дни, ликует.
— Но, с другой стороны, строительство Петербурга, будучи благом в исторических судьбах России, приносит горе отдельному человеку с его житейскими мечтами (тема Евгения):
Он узнал
И место, где потоп играл,
Где волны хищные толпились,
Бунтуя злобно вкруг него,
И львов, и площадь, и того,
Кто неподвижно возвышался
Во мраке медною главой,
Того, чьей волей роковой
Над морем город основался.
2. Пушкин верен традиции первой трети XIX века — показан парадный Петербург Нева, гранит, дворцы, Адмиралтейство.
По оживленным берегам
Громады стройные теснятся
Дворцов и башен; корабли
Толпой со всех концов земли
К богатым пристаням стремятся;
В гранит оделася Нева;
Мосты повисли над водами;
Темнозелеными садами
Ее покрылись острова,
И перед младшею столицей
Померкла старая Москва,
Как перед новою царицей
Порфироносная вдова
Тогда на площади Петровой,
Где дом в углу вознесся новый,
Где над возвышенным крыльцом
С подъятой лапой, как живые,
Стоят два льва сторожевые,
На звере мраморном верхом,
Без шляпы, руки сжав крестом,
Сидел недвижный, страшно бледный
Евгений.
— Петербург — город светских развлечений:
Люблю зимы твоей жестокой
Недвижный воздух и мороз,
Бег санок вдоль Невы широкой,
Девичьи лица ярче роз,
И блеск, и шум, и говор балов,
А в час пирушки холостой
Шипенье пенистых бокалов
И пунша пламень голубой.
— Петербург — город чиновников и торговцев:
Чиновный люд,
Покинув свой ночной приют,
На службу шел. Торгаш отважный,
Не унывая, открывал
Невой ограбленный подвал,
Сбираясь свой убыток важный
На ближнем выместить.
IV. Противостояние человека и власти, личности и государства — вечная проблема, однозначное решение которой Пушкин считает невозможным.
Как отмечает ВЯ. Брюсов1 в своей статье о «Медном всаднике», с первого же появления поэмы в печати критика увидела в двух ее героях; Евгении и Петре (памятнике Петра) — воплощение двух противоборствующих начал. Однако их сущность разными критиками понималась по-разному. Брюсов выделяет три основные версии:
1) Первую точку зрения наиболее полно воплотил в своей статье Белинский. Смысл повести, по Белинскому, в сопоставлении коллективной воли и воли одиночной: личности и неизбежного хода истории.
И смиренным сердцем признаем мы торжество общего над частным, не отказываясь от нашего сочувствия к страданию этого частного... хотя и не без содрогания сердца, но сознаемся, что этот бронзовый гигант не мог уберечь участи индивидуальностей, обеспечивая участь народа и государства.
(«Сочинения Александра Пушкина. Статья одиннадцатая»)
2) Д.С. Мережковский1 1 2 увидел в конфликтующих сторонах «Медного всадника» воплощение двух изначальных сил, борющихся в европейской цивилизации: язычества и христианства (отречение от своего «я» в Боге христиан и обожествление своего «я» в героизме). Для сторонников Мережковского Петр был воплощением личного начала, героизма, а Евгений — выразителем начала безличного:
Здесь вечная противоположность двух героев, двух начал: старого Цыгана и Алеко, Татьяны и Онегина... С одной стороны, малое счастье малого, неведомого коломенского чиновника, напоминающего смиренных героев Достоевского и Гоголя, с другой — сверхчеловеческое видение героя... Какое дело гиганту до гибели неведомых?
Что если червь земли возмутится против своего бога? Вызов брошен. Суд малого над великим произнесен («Добро, строитель чудотворный...»).
Вызов брошен и спокойствие горделивого истукана нарушено. Медный всадник преследует безумца.
При этом Мережковский оправдывает мятеж «малых» — «восстание христианства на идеалы язычества».
3) Сам Брюсов, как впоследствии большинство советских литературоведов, придерживается третьей точки зрения.
1 Брюсов Валерий Яковлевич (1873-1924) — русский поэт-символист, прозаик, литературовед.
2 Мережковский Дмитрий Сергеевич (1866-1941) — русский поэт-символист, писатель, философ, литературовед; эмигрировал в 1920 г.
— Петр — воплощение самодержавия.
— «Злобный шепот» Евгения — мятеж против деспотизма.
Таким пониманием исследователи сближают идею Пушкина с идеей польского поэта Адама Мицкевича, автора цикла «Отрывок» (куда входили стихотворения «Олешкевич», «Петербург», «Памятник Петра Великого»). Однако очевидна и внутренняя полемика Пушкина с Мицкевичем. У Мицкевича чисто романтическая позиция: поляк Мицкевич негодует на Петра и самодержавную Россию с ее народом.
Пушкин сам напоминает читателю стихи Мицкевича в автокомментарии к «Медному всаднику»:
Мицкевич прекрасными стихами описал день, предшествовавший петербургскому наводнению... Жаль только, что описание его не точно...
V. Символика в поэме.
1. Памятник: конь и всадник
Используя символику памятника, Пушкин опирается на традицию. Например, в статье Батюшкова «Прогулка в Академию Художеств» говорится о памятнике:
Конь скачет, как Россия...
Существует рисунок Пушкина, изображающий памятник без седока.
Та же символика использована Пушкиным и в трагедии «Борис Годунов».
Басманов:
Всегда народ к смятенью тайно склонен:
Так борзый конь грызет свои бразды;
На власть отца так отрок негодует;
Но что ж? конем спокойно всадник правит,
И отроком отец повелевает.
Царь:
Конь иногда сбивает седока...
«Медный всадник»:
Как будто грома грохотанье —
Тяжело-звонкое скаканье
По потрясенной мостовой.
И, озарен луною бледной,
Простерши руку в вышине,
За ним несется всадник Медный
На звонко-скачущем коне;
И во всю ночь безумец бедный
Куда стопы ни обращал,
За ним повсюду Всадник Медный
С тяжелым топотом скакал.
2. Стихия как символ в «Медном всаднике».
— Покоренная, но не до конца, природа мстит Петру, пытается разрушить его творенье:
Перегражденная Нева
Обратно шла, гневна, бурлива,
И затопляла острова,
Погода пуще свирепела,
Нева вздувалась и ревела,
Котлом клокоча и клубясь,
И вдруг, как зверь остервенись,
На город кинулась.
Ведь Петр вступил в спор с Богом — перетворил им сотворенное:
Где прежде финский рыболов,
Печальный пасынок природы,
Один у низких берегов
Бросал в неведомые воды
Свой ветхий невод, ныне там
По оживленным берегам
Громады стройные теснятся
Дворцов и башен...
— Стихия и Петр.
Петр остается победителем: бунт стихии усмирен, как и бунт человека.
В неколебимой вышине,
Над возмущенною Невою
Стоит с простертою рукою
Кумир на бронзовом коне.
***
Дышал
Ненастный ветер. Мрачный вал
Плескал на пристань, ропща пени
И бьясь об гладкие ступени,
Как челобитчик у дверей
Ему не внемлющих судей.
Александр же не дерзает вступать в спор со стихией:
На балкон
Печален, смутен вышел он
И молвил: «С божией стихией
Царям не совладеть». Он сел
И в думе скорбными очами
На злое бедствие глядел.
— Для описания наводнения Пушкин использует развернутое сравнение — нападение разбойников:
Осада! приступ! злые волны,
Как воры, лезут в окна...
Но вот, насытясь разрушеньем
И наглым буйством утомясь,
Нева обратно повлеклась,
Своим любуясь возмущеньем
И покидая с небреженьем
Свою добычу. Так злодей,
С свирепой шайкою своей
В село ворвавшись, ломит, режет,
Крушит и грабит, вопли, скрежет,
Насилье, брань, тревога, вой!..
И грабежом отягощенны,
Боясь погони, утомленны,
Спешат разбойники домой,
Добычу на пути роняя.
А также необычное сравнение:
И тяжело Нева дышала,
Как с битвы прибежавший конь.
— Нева воплощает в поэме враждебное городу начало:
Обломки хижин, бревны, кровли,
Товар запасливой торговли,
Пожитки бледной нищеты,
Грозой снесенные мосты,
Гробы с размытого кладбища
Плывут по улицам!
Народ
Зрит божий гнев и казни ждет.
Увы! все гибнет кров и пища!
VI. Композиционные особенности поэмы.
1. Роль вступления (см. о двух ликах Петра, композиционное противопоставление Петра Евгению).
2. Открытая концовка определяется проблематикой, а также мировоззрением и художественной манерой позднего Пушкина.
Пушкин не дает ответа на вопрос о будущем России:
Куда ты скачешь, гордый конь,
И где опустишь ты копыта?
О мощный властелин судьбы!
Не так ли ты над самой бездной,
На высоте, уздой железной
Россию поднял на дыбы?
Конец «Медного всадника» можно сравнить с философским открытым финалом стихотворения-отрывка «Осень»:
Плывет. Куда ж нам плыть?
В поэтическом финале I тома «Мертвых душ» Гоголь впоследствии также обратится к этому приему:
Русь, куда ж несешься ты? дай ответ. Не дает ответа.
3. Композиционная роль пейзажа.
— Вступление: дикая природа покоряется воле государственного человека:
Природой здесь нам суждено
В Европу прорубить окно,
Ногою твердой стать при море.
— Основная часть: бунт стихии — сюжетообразующий элемент, бунт стихии, разрушая надежды, порождает бунт человека.