До сих пор речь шла об эстетическом в его предметном, объективном, бытийном (онтологическом) аспекте, приковывавшем к себе внимание философов и ученых на протяжении многих веков. Но начиная с рубежа XVIII—XIX столетий в сферу научно-философской мысли вошла и другая сторона эстетического: субъективная, сопряженная с гносеологией (учением о познании) и психологией восприятия. Предметом серьезных раздумий стали эстетические оценки, суждения, эмоции, переживания.
Эстетические эмоции впервые (и весьма тщательно) рассмотрел И. Кант в первой части трактата «Критика способности суждения» (1790), назвав их суждениями (Urteil) вкуса. Слово Urteil в данном контексте могло бы быть переведено словами «мнение», «оценка», «эмоция». В основе суждений вкуса, утверждал философ, — благорасположение (Wohlgefallen) к прекрасному.
Суждения вкуса (т. е. эстетические эмоции) имеют, подчеркивал Кант, оценивающий характер. И выделял следующие черты эстетических оценок: 1) они неутилитарны и не связаны с какими- либо действиями по отношению к воспринимаемым предметам: созерцательны, бескорыстны, незаинтересованны; 2) они внерациональны и не сопряжены с логическими процедурами (красота нравится «без понятия») и этим отличаются от моральных постулатов, научных формул, религиозных догматов; 3) они общезначимы, не являются произвольными, чисто субъективными, случайными: прекрасное нравится всем; 4) будучи направлены лишь на форму предметов, но не на их сущность, они имеют игровой характер: осуществляют «игру душевных сил человека»1. (Об игровом начале в художественной деятельности см. с. 70—71).
Обратившись к эстетике, Кант, как видно, в отличие от своих предшественников сосредоточился не столько на объективных свойствах прекрасного, сколько на особенностях его субъективного освоения. Он выдвинул на первый план активность субъекта эстетического восприятия, что вполне соответствовало тенденциям культурно-исторической жизни XIX—XX вв. Появление концепции Канта явилось поворотным моментом в истории эстетики Нового времени.
Вместе с тем кантовское разумение «суждений вкуса» во многом односторонне и уязвимо. Во-первых, эстетические эмоции направлены не на одну только форму созерцаемого. Восходящее к античности и Средневековью представление о том, что эстетическое сопряжено с прозрением неких сущностей, в «послекантовские» времена отнюдь не утратило своей актуальности. Во-вторых, будучи свободными от утилитарного и чисто рационального интереса к воспринимаемому (в этом Кант был, безусловно, прав), эстетические эмоции являются вместе с тем духовно заинтересованными (миросозерцательно и личностно) в существе предмета. И неудивительно, что мысль Канта о «незаинтересованности» суждений вкуса впоследствии не только наследовалась, но и критически корректировалась. Так, гегелевская «эстетика содержания» знаменовала осмысление эстетических эмоций как познавательных (при всей их «внерациональности») и миросозерцательно значимых. О том, что в эстетических переживаниях воплощаются глубинные основы человеческого существования и, следовательно, коренные духовные интересы людей, говорили и материалист Н. Г. Чернышевский («прекрасно то существо, в котором мы видим жизнь такою, какова должна быть она по нашим понятиям»2), и религиозные философы, в частности Вл. Соловьев.
1 Кант И. Критика способности суждения. С. 179, 87, 97.
2 Чернышевский Н. Г. Избранные эстетические произведения. М., 1978. С. 68.
Эстетика последнего столетия пошла в большей мере за Кантом, нежели за Гегелем. При этом многие теоретики XX в. еще целеустремленнее и энергичнее, чем создатель учения о суждениях вкуса, сосредоточиваются на субъективной стороне эстетического.
Если в прежних концепциях доминировали термины: прекрасное и возвышенное, аполлоновское и дионисийское, — то теперь опорными стали такие слова и словосочетания, как эстетическое отношение и видение, эстетический опыт, подход, точка зрения, функция. В русле «субъективации» эстетического — весьма авторитетные труды польского философа Р. Ингардена (1930—1940-е годы), где утверждается, что эстетический предмет конструируется из сознания, свободно им творится, лишь при этом обретая некие качества1.
Еще резче в подобном роде высказался Ян Мукаржовский. Чешский ученый пришел к выводу (можно сказать, крайнему), что эстетическое не имеет прямой связи с какими-либо свойствами вещей 2. Субьективация эстетического здесь достигла максимума. Важны, полагает Мукаржовский, лишь интенсивность воздействия предмета на сознание, сопряженная с эффектом новизны и неожиданности. Эстетическое при этом связывается с отклонениями от всего привычного и устоявшегося, с некими нарушениями. «Нормированное эстетическое», утверждает ученый, осталось в прошлом: традиционно прекрасное было узаконено, а потому безлично. Иерархически выше и современнее его «ненормированное эстетическое»3.
Сходные мысли (в более мягкой форме) позже высказал М. Бердсли (1915—1985). Лидер американской эстетики утверждал, что любой предмет может рассматриваться с эстетической точки зрения. Он ратовал за всеобщее эстетизирование реальности: распространение эстетической точки зрения на все, что окружает человека4. Подобного рода концепции идут вразрез с многовековым опытом искусства и философии, но вполне согласуются с установками и практикой модернизма, и в особенности авангардизма (см. с. 374—376).
1 См.: Ингарден Р. Исследования по эстетике. М., 1962. С. 133—135.
2 См.: Мукаржовский Я. Исследования по эстетике и теории искусства. М., 1994. С. 38-39, 53.
3 См.: Мукаржовский Я. Структуральная поэтика. М., 1996. С. 44—49.
4 См.: Бердсли М. Эстетическая точка зрения//Американская философия искусства. Екатеринбург, 1997. С. 178, 175.
Переживание и разумение эстетической предметности как безбрежно широкой видоизменяет сами эстетические эмоции, одновременно их обогащая и обедняя. С одной стороны, эстетические отклики становятся более многообразными и утонченными: люди проявляют себя восприимчивыми и чуткими ко всем окружающим их формам. Вещи, говоря словами В. Б. Шкловского, решительно выводятся из автоматизма их восприятия. С другой же стороны, эстетические реакции, вызываемые чем угодно, лишаются традиционной масштабности, душевной напряженности, миросозерцательной глубины: «суждения вкуса» легко обретают гедонистический, развлекательный характер, оборачиваясь порой эстетским смакованием окружающего, лишь того в нем, что необычно и занятно, занимательно и забавно.
В эстетике XX в., однако, наличествует и иная ветвь. Ее правомерно назвать неотрадиционалистской (о неотрадиционализме см. с. 375—376). Здесь подчеркивается, что эстетические эмоции направлены на содержательную форму предметов (о ней см. с. 177—179) и являются духовно заинтересованными в воспринимаемом: между субъектом и объектом существуют внутреннее родство и органическая связанность, постигаемое эстетически не является чуждым человеку и от него сущностно далеким. Так, М. М. Бахтин взамен и даже в противовес кантовской «незаинтересованности», характеризуя эстетическую деятельность, предложил и обосновал терминологическую пару «вненаходимость» и «причастность». Ученый говорил о душевной расположенности и любовной близости человека к источнику эстетического переживания. Он полагал, что эстетическому присущи «доброта и благостность», что центром эстетического видения является «любовно утвержденная конкретная действительность», и (как согласную с его суждениями) приводил русскую пословицу: «Не по хорошу мил, а по милу хорош». «Безлюбость, равнодушие, — утверждал Бахтин,— никогда не разовьют достаточно сил, чтобы напряженно замедлить над предметом. <...> Только любовь может быть эстетически продуктивной». «Эстетическое сознание» он характеризовал как «любящее и полагающее ценность»1. В приведенных суждениях ученый связывал эстетическое с освоением прежде всего человеческой, личностной реальности, со сферой живого общения между людьми.
Все это совершенно справедливо. И теоретики истекшего столетия неоднократно отмечали, что эстетически ценное глубинно связано с межличностным общением и является одним из его стимулов. По словам А. А. Мейера, эстетический подход — это осуществление любви, родственных связей между людьми, их единения. В области эстетического «преодолевается замкнутость отдельного «я». Эстетический подход «вводит человека в жизнь другого, делает его участником единой для обоих жизни»2.
Сходные мысли (подчеркивая при этом просветляющий, катарсический характер эстетических переживаний) высказал М. Бердсли: эстетический опыт разрешает конфликты психики и стрессы, помогает человеку гармонизировать собственную жизнь, «повышает восприимчивость, наполняет пониманием, сближает с окружающей средой». По словам ученого, сосредоточение на эстетическом предмете будит ощущение свободы, при этом эстетический опыт «развивает способность поставить себя на место других», «развивает взаимную симпатию», а также понимание иных культур3.
1 Бахтин М. М. Работы 1920-х годов. Киев, 1994. С. 281, 59—60, 158.
2 Мейер А. А. Эстетический подход (1927)//Мейер А. А. Философские соч. Paris, 1982. С. 103.
5 Бердсли М. Эстетическая точка зрения. С. 143, 178, 142.
Эстетические эмоции в послекантовских теориях, как видно, осмысливаются по-разному.